Уолтер Кенни – Скрытые пружины (страница 22)
Уверенный голос мисс Чемберс, ободряющая улыбка и чёткие распоряжения для всех, кто нуждался в руководстве, вытеснили воцаряющийся хаос и в поместье, и в сознании его обитателей.
Когда доктор Джефферсон прибыл в Хиддэн-мэнор со своим пузатым саквояжем, то не обнаружил и следа того беспорядка, который грозил обратить всех нас в рабство.
Камины в комнатах и в столовой пылали ярким гостеприимным огнём, завтрак, несмотря на взбудораженных горничных и всё ещё трепещущую от ужаса миссис Дин, был накрыт на подносах, а рана отца промыта и обложена марлевыми тампонами. Даже моя мать к этому времени была разбужена, умыта и одета соответствующе визиту в поместье постороннего человека.
Как стало известно позже, ситуация с ранением моего отца и в самом деле была угрожающей. За то время, что потребовалось довести его до парадного крыльца, он потерял много крови, и, кроме того, успел сильно замёрзнуть. В ране, которую он получил, нашлись осколки стекла, что несколько удивило доктора Джефферсона, а огромная шишка на лбу заставляла подозревать о сотрясении мозга. Дело осложнялось ещё и тем, что от переохлаждения у него началась сильнейшая простуда, из-за которой больного терзали мучительные приступы кашля.
После осмотра доктор Джефферсон, распространяя сильный запах карболовой кислоты, вышел из комнаты отца и уединился с моей матерью в гостиной, а затем отбыл, отказавшись от завтрака и сославшись на необходимость визитов к другим пациентам.
Завтрак, на котором присутствовали только я и моя мать, прошёл в унылом молчании. Я была слишком взбудоражена случившимся, а моя мать вяло копалась ложкой в тарелке, глубоко погрузившись в собственные мысли и не замечая никого вокруг себя. Время от времени она вскидывала на меня глаза, будто собиралась произнести нечто важное, но тут же отводила взгляд, досадливо морщась.
В тот день во время занятий я сумела продемонстрировать такое невероятное скудоумие и рассеянность, что мисс Чемберс отчаялась добиться от меня какого-либо удовлетворительного результата и предложила сыграть в какую-нибудь тихую игру наподобие «Шествия Наполеона». Ранняя прогулка в морозный день и последующие хлопоты заставили её лицо разрумяниться – и вот такая, с пылающими щеками и блеском в глазах, моя гувернантка выглядела необыкновенной красавицей.
На следующий день состояние отца значительно ухудшилось. К приступам яростного кашля, терзающего его измученное тело, прибавились тошнота и головокружение. Миски с бульоном, которые приносила к нему в комнату Абигайль, отправлялись на кухню нетронутыми, а тяжёлое надсадное дыхание заставляло доктора Джефферсона подозревать скоротечное развитие чахотки. Рана на его руке воспалилась и доставляла больному невыносимые муки, которые утихали лишь после принятия щедрой порции лауданума.
К огромному неудовольствию моей матери, миссис Дин, не хворавшая на моей памяти ни единого раза, заразилась и слегла в постель, терзаясь такими же мучительными приступами кашля. Оставшись без кухарки, мы были вынуждены невообразимо дурно питаться.
В довершение ко всем бедам, мисс Чемберс вскоре тоже почувствовала недомогание, проявлявшееся слабостью, головокружением и постоянной тошнотой. До последнего момента, пока болезнь окончательно не заставила её слечь в постель, она пыталась ухаживать за моим отцом и миссис Дин, отдавая приказания на кухне и пытаясь превратить подгорелую или полусырую отраву, которая выходила из-под рук Абигайль, в подобие удобоваримой пищи.
Доктор Джефферсон, будучи неуверенным в окончательном диагнозе, неосторожно намекнул моей матери, что причиной недомогания обитателей Хиддэн-мэнор может оказаться брюшной тиф, небольшая эпидемия которого недавно была замечена в округе. После этого моя мать, панически боявшаяся подхватить заразную болезнь, практически перестала выходить из своей комнаты, лишь изредка отправляясь на прогулки, предписанные доктором Джефферсоном в качестве профилактики и укрепления здоровья.
Горничные Абигайль и Мэри сбивались с ног, ухаживая за тремя больными и взяв на себя кухонные хлопоты. От нянюшки Бейкер толку не было никакого – она лишь дежурила возле постели отца, погружаясь в воспоминания о том, как нянчила его совсем маленьким мальчиком, да иногда брала в руки наскоро сооружённое опахало, которым обвевала отца, чтобы облегчить его сиплое затруднённое дыхание.
Зима в том году выдалась холодной и затяжной. Унылая атмосфера, воцарившаяся в доме, скудное и дурное питание, запахи болезни, лекарств и страх потерять отца и мисс Чемберс, ставшую мне дорогим другом – всё это способствовало ухудшению и моего здоровья тоже.
Ещё в день пожара, ближе к вечеру, я почувствовала першение в горле и лёгкое головокружение, но на фоне происходившего в поместье я не хотела своим недомоганием привлекать к себе внимание. (Я побоялась рассказать об этом ещё и по той причине, что терпеть не могла, когда доктор Джефферсон, натужно сопя, холодными пронырливыми пальцами обследовал меня – надавливая, сжимая и поглаживая, он приводил меня в крайне беспокойное состояние, которое объяснял потом симптомами завладевшей мной нервной лихорадки).
Через несколько дней у меня появился слабый кашель, который я отчаянно скрывала от всех, стремительно убегая в свою комнату или на третий этаж перед тем, как чувствовала его приближение. Эти мелкие недомогания быстро покинули меня и им на смену пришло тяжёлое отчаяние. Отец и мисс Чемберс по-прежнему лежали в своих постелях, бледные, немочные и слабые. Доктор Джефферсон, судя по всему, не желал показывать собственную неосведомлённость и продолжал строить предположения о завладевшейм ими недуге, предполагая всё более пугающие варианты и предписывая больным регулярные кровопускания.
Абигайль, услышав от доктора о заразности неизвестной болезни, принялась демонстративно кашлять и сморкаться в надежде, что её от греха подальше отправят в постель или даже вовсе домой, в Окгемптон, но доктор тут же её сурово отчитал, обозвав симулянткой.
Так прошли три или четыре недели. Видя, как сбиваются с ног Абигайль и Мэри, мадемуазель Фавро присоединилась к ним в уходе за больными, моя же мать продолжала почти безвылазно сидеть в своей комнате, изредка навещая отца, но не рискуя приближаться к нему ближе, чем на расстояние нескольких шагов. После таких посещений на её лице появлялось странное выражение печальной и удовлетворённой отрешённости, почему-то пугающее меня больше, чем слёзы или отчаяние. Иногда, когда моя мать думала, что никто этого не видит, её лицо приобретало особое мечтательное выражение.
Благодаря (а может статься, и вопреки) стараниям доктора Джефферсона, к середине марта больные всё-таки пошли на поправку. Первой кризис миновала мисс Чемберс, за время болезни потерявшая больше двух стоунов веса. Из-за того, что доктор подозревал виновной в её болезненном состоянии пневмонию, а не брюшной тиф, великолепные волосы моей гувернантки не были острижены, как у отца, и оставались по-прежнему длинными, разве что потерявшими свой блеск и густоту.
Миссис Дин, тоже изрядно похудевшая, поправилась на неделю позже. За время её болезни мы привыкли питаться невнятным варевом из жёсткого мяса и разварившихся до кашеобразного состояния овощей, которое косорукая Абигайль готовила изо дня в день. Не знаю, как слуги, а мы с матерью больше не могли есть подобную гадость, поэтому часто совершали набеги на кладовую, уничтожая маринованные овощи и фрукты.
Когда наша кухарка приступила наконец к своим обязанностям, то пришла в совершеннейший ужас от того, в каком состоянии находилось её рабочее место. Кладовая с припасами была напрочь разорена (нам с матерью больше всего по вкусу пришлись маринованные вишни и апельсиновый джем), закопчённые медные кастрюли и сковороды вперемешку висели на стенных крюках, а ведро с отбросами источало миазмы перегнивших овощных очисток. Схватившись за сердце, миссис Дин остолбенело взирала на чудовищные разрушения в её некогда светлой и безукоризненно чистой кухне, а потом в сердцах отстегала Абигайль свёрнутым полотенцем, кляня нерадивую горничную на чём свет стоит.
Когда мисс Чемберс окончательно поправилась и мы смогли возобновить наши занятия, в Хиддэн-мэнор пришло письмо от тётушки Мод. Она сообщала, что кузина Элизабет заканчивает обучение в пансионе миссис Брингеми в середине апреля, после чего они обе приедут в поместье погостить и, возможно, привезут с собой преподобного мистера Пристли.
Ни я, ни моя мать не были знакомы с отцом Элизабет и мужем тётушки Мод, а поскольку в моей семье совершенно не соблюдались церковные каноны и отсутствовало надлежащее религиозное воспитание, то в ожидании визита викария англиканской церкви мы несколько растерялись.
И отец, и моя гувернантка, и миссис Дин – все, казалось, окончательно оправились от сурового недомогания. Даже сильно похудевший и остриженный наголо отец снова отправился к себе, в северное крыло, как только смог обрести прежние силы.
Затяжная зима, принёсшая нашей семье столько хлопот и несчастий, почти закончилась. Из-за того, что вся земля в течение долгого времени была покрыта плотным слоем снега, который сейчас стремительно превращался в воду, половина территории поместья приняла вид стоячего болота. Перед сном, приоткрыв окно своей спальни, я могла слышать утробные лягушачьи трели и вдыхать возбуждающие запахи оттаявшей земли.