Уолтер Кенни – Скрытые пружины (страница 2)

Прожившая всю свою жизнь в поместье отца, няня Бейкер впитала мрачную атмосферу дома и знала множество старинных преданий, связанных с этой угрюмой местностью.

С раннего детства я засыпала под её рассказы о гадючьих людях, скрывающихся в Уистменском лесу, и призраке Белой Леди, скитающейся по Лидфордскому ущелью. Легенды о Зелёном человеке и своре призрачных гончих в сопровождении Старого Крокерна стали моими первыми сказками, а в девяти каменных осколках мне без всяческого усилия виделись прекрасные девы, осмелившиеся нарушить неуместным смехом течение древнего ритуала. Самой любимой моей историей было поверье о реке Дарт, в бурном течении которой путники слышали зов, заставляющий их бросаться в мутную воду и становиться пленниками демона, живущего в её глубинах.

После смерти моей бабушки, чопорной дамы, которую я видела всего лишь раз, и которая запомнилась мне благодаря напудренной бородавке устрашающего вида на кончике острого подбородка, мои игры обрели ещё одну участницу. До этого Элизабет с тётушкой Мод никогда не приезжали навестить нас в Хиддэн-мэнор, и мне затруднительно подобрать слова, чтобы описать радость от неожиданного обретения кузины, а впоследствии и участницы моих игр, и самой близкой подруги.

Появление в нашем доме холодным декабрьским утром тётушки Мод, такой хорошенькой в своей аккуратной меховой пелерине, заставило мою мать стряхнуть привычную апатию и, распахнув припухшие после сна глаза, кинуться с объятиями к незнакомой мне леди.

– Я приехала, как только смогла, – виновато проговорила нарядная дама, передавая пелерину нашей обескураженной горничной.

– Её…Больше нет? – запнувшись, спросила моя мать. – Мне никто не писал об этом.

– Ты же понимаешь, почему… – опустив глаза, тихо произнесла гостья и шагнула к матери, протянув к ней руки и с трудом сдерживая слёзы.

Пока они, плача и всхлипывая, обнимали друг друга, ко мне приблизилась серьёзная девочка, которую я не сразу заметила, находясь в недоумении от неожиданных событий. Раньше я никогда не видела таких чудесных и нарядно одетых леди, поэтому отчего-то решила, что к нам в Хиддэн-мэнор пожаловала сама Её Величество. Вот только меня смущало, что выглядит гостья слишком молодой и цветущей, а королеву на портретах изображают старой и одутловатой.

От этой мысли меня отвлёк тонкий голосок девочки, которая протянула ко мне руки и произнесла с чрезвычайно серьёзным выражением:

– Меня зовут Элизабет Пристли. Я ваша родная кузина, поэтому мы должны любить друг друга. Приношу вам своё соболезнование. Но эта потеря не должна сломить ваш дух, потому что отец говорит, мы не вправе роптать и порицать божью волю.

С трудом произнеся эту длинную тираду, она наклонилась ко мне и прикоснулась прохладным лицом к моей щеке. Пахло от неё, будто от куска нового мыла в шуршащей обёртке, а кожа была такой белоснежной, что я сразу отпрянула назад, испугавшись, что испачкаю её, и нарядная леди рассердится на меня. Ежеутренние ледяные омовения не входили в число моих любимых занятий, и кувшин с водой частенько оставался в моей спальне с нетронутой корочкой льда, а кусок мыла – сухим.

Девочка сделала маленький книксен, а я не нашлась, что на это ответить, потому как не была уверена в значении слова «соболезнование». В ответ я с силой сжала её маленькие холодные руки и застенчиво произнесла:

– Хорошо. Будем любить друг друга.

Могла ли я знать, что это рукопожатие положит начало узам крепкой дружбы и искренней приязни, в которых, на самом деле, я так отчаянно нуждалась? В тот момент я думала лишь о том, как не оттолкнуть эту необыкновенную девочку с удивительно нежной кожей и блестящими каштановыми кудрями.

Местность, в которой я росла, населяли большей частью простые грубоватые люди с широкими обветренными лицами, поэтому кузина Элизабет показалась мне ангелом, выбравшим слишком хрупкую оболочку для посещения нашего унылого края.

Дом в одночасье показался мне грязным, пыльным и обветшалым, будто рассеялись чары и сказочный замок превратился в руины. Я разом увидела и покосившуюся лестницу с рассохшимися ступенями, и небрежно вычищенный камин с рассыпанной вокруг решётки золой, и даже застарелое пятно от яичного желтка на мятом утреннем халате матери.

Я отметила про себя, как нарядная тётушка Мод чуть заметно покачала головой, выражая неудовольствие, когда неприветливая Абигайль с оттопыренной нижней губой неловко приняла у неё мокрую пелерину. Чуть позже тётушка смерила быстрым оценивающим взглядом и убранство нашей столовой, и накрытый для чаепития стол. Когда же её взгляд обратился ко мне, то я уже была готова провалиться сквозь землю от жгучего стыда и за растрёпанный вид матери, какой она всегда имела по утрам, и за собственное грязное лицо и несвежую одежду.

Всё чаепитие я просидела, опустив глаза и не раскрывая рта, только один раз бросила быстрый взгляд на свою мать, когда уловила в её голосе непривычные мне заискивающие нотки. В тот момент она разливала по чашкам чай из тяжёлого серебряного чайника, никогда не виденного мною раньше. Рука её мелко дрожала, когда она протягивала сестре блюдечко с наполненной чашкой, а над правым виском матери трепетала голубая жилка, выдавая сильное волнение.

Дальнейшие события того дня не полностью сохранились в моей памяти, настолько меня выбило из привычной жизненной колеи вторжение новых родственников, так сильно отличающихся от меня и от всех, кого я знала раньше. Наблюдая за лицом своей матери, я поняла, что она тоже испытывает крайнее смятение чувств, к которому примешиваются радость и волнение от воссоединения с сестрой после долгой разлуки.

Когда первая неловкость после встречи рассеялась, сёстры сели, держась за руки, у камина, и, склонив головы, зашептались о чём-то, изредка негромко вскрикивая и округляя глаза. Несмотря на благородное происхождение, мне они в тот момент напомнили двух молоденьких горничных, болтающих в кухне на другой день после Майского праздника.

Нас с кузиной Элизабет взрослые отослали в мою детскую – комнату, в которой я почти никогда не играла из-за рассохшихся ставней и ледяных сквозняков. Горничные тоже не любили это мрачное помещение, пугаясь завываний ветра в каминной трубе и скрежета деревянной ставни, до которой никто не мог дотянуться, чтобы усмирить её. Здесь всегда было пыльно, а в грязном камине громоздилась куча сажи и обгорелых поленьев.

Я с трудом могла представить себе, как моя чистенькая кузина играет на пыльном полу заброшенной детской, поэтому взамен предложила провести ей экскурсию по дому. Улыбнувшись, она повернула ко мне сияющее лицо и ответила: «О, с радостью, дорогая Маргарет!».

Умение радоваться мелочам и испытывать интерес к самым обыденным вещам оказались яркими чертами характера моей необыкновенной кузины Элизабет. В этом я убедилась, когда она вместе со мной путешествовала по нашему мрачному дому, приходя всё в больший восторг от гулких коридоров, полупустых комнат со старинной громоздкой мебелью в пыльных чехлах и высоких, как в часовне, сводчатых потолков галереи.

Пока наши матери пытались наверстать упущенное за годы разлуки, восстанавливая картину общих воспоминаний, связывавших сестёр в прошлом, мы с Элизабет привязались друг к другу крепкими узами духовного сродства, разорвать которые, как мне тогда казалось, не сумеет ни одна сила на земле.

Меня пленяло в кузине Элизабет решительно всё – и её манера очаровательно вскидывать голову, прежде чем разразиться нежным благовоспитанным смехом; и сияющие от неожиданной находки глаза, даже если это было всего-навсего переливчатое воронье перо; но более всего меня привлекала в ней основательная безмятежная уверенность в правильности и единственновозможности каждой жизненной ситуации. Это восприятие каждого дня как небольшого, но удивительного чуда, дарованного свыше, поражало меня до глубины души и вселяло ещё большую любовь к моей новообретённой родственнице.

Конечно, свою роль в становлении её натуры сыграло серьёзное религиозное воспитание, которым занимался её отец, викарий англиканской церкви Джошуа Пристли. Хотя тётушка Мод, как я заметила позже, излишней религиозностью и не отличалась, Элизабет воспитывалась в строгом соответствии с церковными канонами и с детства была приучена видеть в каждом наблюдаемом событии руку провидения, наставляющего неразумных детей своих на путь истинный.

Вместе с тем мрачная религиозная одержимость, так пугавшая меня в викарии Пристли, совершенно отсутствовала у Элизабет, постигавшей мир Божий и его законы со взволнованным и радостным предвкушением ребёнка, разворачивающего долгожданный подарок.

Всякий раз после отъезда тётушки Мод и кузины Элизабет наш огромный мрачный особняк казался мне ещё более обветшалым и заброшенным. Моя мать почти сразу же погружалась в свою привычную апатию, будто накидывала на себя уютную шаль равнодушия к окружающему миру. Усталые раздражённые слуги возвращались к неспешному ритму жизни, не подразумевавшему чистки серебра или каминных решёток, так что наш быт, так сильно преображавшийся с приездом тётушки, возвращался к своему изначальному состоянию.

Жизнь, которая начинала бурлить и искриться с приездом желанных гостей, быстро затухала и превращалась всё в то же стоячее болото, что и обычно. Решимости матери навести соответствующий порядок в нашем несуразном доме хватало ненадолго, а все её обещания, данные тётушке Мод при расставании, оставались невыполненными. (К слову, отец довольно прохладно отнёсся к тому факту, что в поместье частенько приезжает сестра жены с дочерью, но так как виделись мы с ним только за короткими трапезами, да ещё и не каждый день, его мнение нас с матерью не особенно интересовало).