Уолтер Кенни – Скрытые пружины (страница 18)
Всё это время мы скрывали от отца наши приготовления, отчего он добродушно посмеивался над нами.
С тех пор минуло почти восемь лет. Картины прошлого лишь изредка оживают в моём воображении, но я отдала бы многое за то, чтобы хоть на мгновение перенестись в ту счастливую пору, когда мы ещё не знали, какие потери уготованы судьбой каждому из нас.
Как-то раз мы с Элизабет прогуливались после завтрака неподалёку от дома, расслабленно наблюдая за причудливым бегом облаков на прояснившемся небе. Я сильно насмешила её, бегом бросившись к ближайшему дереву и, три раза сплюнув через левое плечо, скороговоркой произнесла: «Добрый день, мистер Сорока! Как здоровье вашей жены?»
Не переставая смеяться, кузина спросила меня:
– Маргарет, отчего ты так странно себя ведёшь? Ведь здесь никого нет!
Нахмурившись, я показала рукой на маленькую чёрно-белую птичку, которая сидела чуть поодаль от нас и хитро на меня поглядывала, наклонив голову. Все в Дартмуре знали, что встреча с одной-единственной сорокой приносит несчастье. Совсем другое дело, если их попадётся две – в этом случае счастливца ожидала невероятная удача.
Тогда-то я и услышала от Маргарет, что в ближайшие дни ей и тётушке Мод предстояло покинуть Хиддэн-мэнор и отправиться сначала в Лондон, а затем в Корнуолл, где Элизабет ожидало длительное обучение в пансионе миссис Брингеми. Хотя я и знала заранее, что наше расставание не за горами, холод предстоящей разлуки сковал моё сердце и заставил горестно вздохнуть. На глазах у Элизабет показались слёзы и она порывисто обняла меня, пообещав писать длинные подробные письма о своей новой жизни в пансионе.
В этот день мы с кузиной дали клятву, что всегда будем оставаться друг для друга самыми драгоценными людьми на свете, какое бы длительное расставание нам ни пришлось вынести. Ребёнку девяти лет год разлуки с любимым существом представляется целой вечностью, тяжкой ношей, давящей на плечи. Могла ли я знать, что наступит время, когда неумолимая судьба разлучит нас на гораздо более длительный срок?..
Оставшиеся дни лета были омрачены предстоящим расставанием. Мы с Элизабет старались не затрагивать в разговорах между собой тему её отъезда, но тень скорого прощания стремительно приближалась к нам, заставляя наши сердца сжиматься от тоски и печали.
Тётушка Мод неустанно рассуждала о будущем прибытии в поместье гувернантки для меня и личной камеристки для моей матери, намереваясь дать объявление в «Таймс», «Дейли телеграф» и «Дейли мейл», как только они с кузиной вернутся к себе в Уотер-хаус.
И вот, в середине сентября, мы с матерью сопроводили тётушку Мод и кузину Элизабет на железнодорожную станцию. Отец, будучи, как всегда, занят, сердечно распрощался с родственницами в гостиной поместья и торопливо покинул нас. К моему удивлению, тётушка крайне почтительно поблагодарила моего отца за гостеприимство, имея при этом виноватый вид, так не вязавшийся с её горделивыми чертами лица. Прощаясь с Элизабет, мы напомнили друг другу о нашей клятве и пообещали писать подробнейшие письма.
С наступлением осени погода окончательно испортилась – серые тучи затянули небо, а затяжные дожди принялись выстукивать свою однообразную заунывную песню. После тёплой весны и чудесного лета, заполненного играми и прогулками, тишина опустевшего дома и непрекращающийся с утра до вечера унылый дождь сделали все дни для меня одинаково тусклыми.
Уступая моим настойчивым просьбам, мать со вздохом присаживалась за ломберный столик возле камина, но играть вдвоём в Великую игру Нового завета было совсем не так весело, как вчетвером. Нам обеим не хватало жизнерадостной напористости и природной лёгкости нрава, которыми обладала тётушка Мод, отчего игра заходила в тупик и мы обе испытывали неловкость и смущение. Сейчас, когда я выросла, мне часто думается, что молчаливое обожание, которое я питала к своей матери, и настойчивое следование за ней по пятам на самом деле изрядно донимало её и иногда даже вызывало досаду.
Миссис Дин и Абигайль с Мэри тоже слегка загрустили, привыкнув за несколько месяцев к неусыпному контролю со стороны тётушки Мод, имевшей вполне определённые взгляды на стандарты, которым должна соответствовать прислуга в поместье уровня Хиддэн-мэнор. Моя же мать вряд ли обращала внимание на то, с какой тщательностью вычищены каминные решётки и вовремя ли подан завтрак. Пышно обставленные чаепития с тремя разновидностями сдобных лепёшек и лимонными пирожными прекратились, и освободившееся свободное время слуги тратили на то, чтобы всласть посплетничать о Сьюзен, недавно уволенной своей хозяйкой, и о безутешной миссис Гриффит из Лидфорда, у которой бесследно пропала младшая дочь.
Кровать, на которой спала Элизабет, так и не перенесли из моей спальни, и вечерами, свернувшись клубком под одеялом, я с грустью смотрела на неё, сдерживая набегающие слёзы. Тогда же мне опять начал сниться изнуряющий меня кошмар, в котором круглоглазое существо с длинным клювом неутомимо преследовало меня. Этот сон вызывал во мне такой сильный ужас, что иногда я просыпалась от собственных отчаянных криков.
Однажды я решила поделиться рассказом об этом с нянюшкой Бейкер, в надежде найти у неё так необходимое мне сочувствие. Но на няню мой рассказ произвёл крайне неблагоприятное впечатление. Дослушав до конца, она сухо произнесла:
– Знаете что, маленькая мисс, не говорите-ка больше никому о том, чего мне рассказали. Нормальным людям такие вот сны по ночам не снятся. Человек-птица! С клювом! Вас послушать, так это сам дьявол во плоти гоняется за вами ночью. И вообще, – нянюшка понизила голос и приблизила ко мне своё старое морщинистое лицо, – если будете всем про такое рассказывать, кто-нибудь возьмёт да и сообщит доктору. А доктор отвезёт в больницу и запрёт там, как мою племянницу. И волосы острижёт!
Ужаснувшись подобной перспективе, я больше никогда и ни с кем не заводила разговоров о чудовище, преследующем меня, со временем смирившись с кошмаром, порождённым моим разумом и не желающим меня покидать.
В начале октября мать получила долгожданное письмо от тётушки Мод. В нём сообщалось, что её стараниями для меня найдена гувернантка с отличными рекомендациями и безукоризненной репутацией, а для моей матери горничная-француженка, которая много лет служила камеристкой у знатной лондонской леди Хелен Стюарт. И гувернантка, и горничная были согласны на переезд в графство Девон, и должны были появиться в течение ближайшего месяца.
В последующие недели эта новость была главной темой для сплетен на кухне. Миссис Дин, питавшая необъяснимую неприязнь к каждому, в чьих жилах текла хотя бы малая толика французской крови, называла новую прислугу «мадам Расфуфыр» и предупреждала Абигайль и Мэри, что новая горничная непременно будет задирать перед ними нос. По отношению к моей гувернантке в кухне также наблюдалась некоторая настороженность, но это больше по той причине, что миссис Дин никогда не служила в домах, где жила образованная прислуга.
Абигайль, которой всё ещё не давало покоя её прошлое стремительное, но кратковременное возвышение, однажды категорично заявила:
– Не буду я прислуживать этой учительше, будто она госпожа мне. Она такая же прислуга, как и я. Ежели захочет чаю выпить, то спустится в кухню, как миленькая. Не собираюсь я ей подносы таскать! Не захочет, так пусть сидит голодная.
К моему удивлению, миссис Дин вступилась за неизвестную ей мисс и грозно прикрикнула на Абигайль, отставив в сторону миску с яйцами, которые взбивала для пудинга:
– Помолчи-ка лучше! Разговорчивая какая! Не будет она подносы таскать… А по чужим домам наниматься, если у тебя образованность имеется, думаешь, больно сладко? У тебя-то папка с мамкой под боком. Каждый выходной пятки сверкают в сторону Окгемптона. Пироги домашние уплетаешь, на лучшем стуле сидишь. А ты подумай, каково от родных уехать в такую даль, да к чужим людям? И всё им не так, и всё им не этак. Пока место нормальное найдёшь, чтобы не шпыняли, да хозяин под юбку не лез, – миссис Дин всхлипнула и вытерла нос тыльной стороной ладони, после чего мстительно припечатала, – да ещё вот такие вонючки, как ты, нервы мотают!
Гневная отповедь миссис Дин не прибавила Абигайль любви к моей будущей гувернантке, а вот меня заставила задуматься. До сей поры я ни разу не задавалась вопросом, что ожидает меня в дальнейшем. Мир мой ограничивался поместьем и его окрестностями; в детстве я и помыслить не могла, что когда-то мне придётся покинуть Хиддэн-мэнор и вести какую-то другую жизнь, в чужих местах и с чужими для меня людьми.
Замужество же воспринималось мной как нечто совершенно абстрактное и далёкое, приближенное к понятию старости, немощи и ещё чего-то такого же несбыточного. Дети ведь не в состоянии понять, что когда-то беспощадное время и их превратит в согбенных седых стариков.
Позже я улучила момент, когда мать находилась в приятном и ровном расположении духа, чтобы задать так сильно волновавшие меня вопросы. Но она только рассмеялась своим переливчатым смехом и возмущённо всплеснула руками:
– Боже, Маргарет, ну что за мысли?!. Откуда эти глупости взялись в твоей голове? Сравнивать себя с гувернанткой, подумать только! Ты Маргарет Шеннон Вордсворт, а не какая-то Дебора Чемберс из обедневшей семьи, потерявшей своё положение в обществе. Когда ты вырастешь, тебе не придётся прислуживать чужим людям. И вообще, – мать наклонилась ко мне и заговорщически понизила голос, предварительно посмотрев на дверь, – мы скоро покинем этот старый разваливающийся дом! Ты и я! Улетим, как на крыльях! А если точнее, – она заговорила ещё тише, приблизив губы к самому моему уху, – то уплывём на большом корабле!