Уолтер Айзексон – Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества (страница 75)
Делая замечание, которое, как он знал, может шокировать людей, он хмыкал и улыбался, как маленький нашаливший сорванец. “Думаю, прямота и несговорчивость помогают мне в науке, поскольку я не готов принимать что-либо просто потому, что другие в это верят, – говорит он. – Моя сила не в том, что я умнее, но в том, что я не боюсь обидеть общественность”. Он признает, что порой ему случалось быть “излишне честным” в попытке продвинуть идею. “Без преувеличений не обойтись”.
Я спросил его, так ли было с его высказываниями об интеллекте и расовой принадлежности. Как всегда, он показал, что сожалеет о своих словах, но все-таки не раскаивается. “Вообще-то канал PBS снял про меня очень хороший фильм, но мне бы хотелось, чтобы в нем не привлекали внимания к моим ремаркам о расе, – ответил он. – Я больше ничего не говорю об этом во всеуслышание”.
Но затем, словно бы вынужденно, он снова обратился к этой теме. “Я не мог откреститься от того, во что верил”, – сказал он. Далее он принялся объяснять мне, как в разное время измерялся коэффициент интеллекта, какое влияние на него оказывает климат и что Луис Леон Тёрстоун поведал студентам о факторном анализе интеллекта, когда Уотсон учился в Чикагском университете.
Почему же, спросил я, он чувствует необходимость говорить такие вещи? “Я не давал ни одного интервью о расовых вопросах с тех самых пор, как поговорил с той девушкой из
Но это не правда. Я отметил, что большинство экспертов считает его воззрения ложными. На это он ничего не ответил, поэтому я спросил, чему еще учил его отец.
“Быть добрым”, – ответил он.
Следует ли он этому совету?
“Мне стоило бы чаще следовать ему, – признал он. – Мне стоило бы постараться быть добрым всегда”.
Он очень хотел присутствовать на ежегодной конференции по CRISPR, которая состоялась в Колд-Спринг-Харбор неделю спустя, но лаборатория не согласилась снять с него запрет появляться на мероприятиях. Он попросил меня, чтобы я привел Даудну к нему домой, где он смог бы с ней поговорить.
Пока я беседовал с Уотсоном, на кухне сидел его сын Руфус. Он не присоединился к нам, но внимательно прислушивался к каждому слову.
Мальчиком Руфус был похож на своего отца в молодости: долговязый, лохматый, улыбчивый, с резкими чертами лица и привычкой наклонять голову словно из любопытства. Каков отец, таков и сын. Наследственность и воспитание. Но теперь Руфусу было ближе к пятидесяти, он раздобрел и казался несколько взъерошенным. Он потерял способность смеяться невзначай. Он прекрасно осведомлен о своей болезни, а также о состоянии отца. Неуравновешенность, чувствительность, неаккуратность, прямота, склонность к разглагольствованиям, предельная искренность, внимательность ко всем разговорам и мягкость – вот черты, которые характеризуют шизофрению Руфуса. В другой степени и в другой форме каждая из этих черт свойственна и его отцу. Возможно, однажды мы расшифруем геном человека и сумеем это объяснить. А может, и нет.
Джеймс Уотсон со своим сыном Руфусом в документальном фильме “Расшифровка Уотсона”, снятом для канала PBS
“Отец говорит: «Мой сын Руфус умен, но психически болен», – сказал Руфус интервьюеру в фильме из цикла «Американские мастера». – Я думаю наоборот. Я считаю, что глуп, но при этом не болен психически”. Ему кажется, что он подвел отца. “Только осознав, насколько я глуп, я подумал, что вообще-то это странно, ведь мой отец совсем не глуп, – говорит он. – Затем я подумал, что стал обузой для родителей, потому что он успешен и заслуживает, чтобы его ребенок тоже добился успеха. Он усердно трудился и, если верить в карму, должен был заработать себе успешного сына”[479].
Стоило Джеймсу Уотсону затронуть вопрос о расе в нашей беседе, как Руфус тотчас прибежал к нам из кухни, крича: “Если вы позволите ему и дальше говорить об этом, я попрошу вас уйти”. Уотсон просто пожал плечами, ничего не сказал сыну, но о расовом вопросе больше не говорил[480].
Я почувствовал, что Руфус всячески старается защитить отца. Подобные вспышки также показывают, что он наделен мудростью, которой его отцу недостает. “Послушав заявления моего отца, можно сделать вывод, что он нетерпим и пристрастен, – однажды сказал он. – Но они просто отражают его довольно узкую трактовку генетической предрасположенности”. Он прав. Во многих отношениях он мудрее своего отца[481].
Глава 47. Визит Даудны
По просьбе Уотсона я спросил у Даудны, не хочет ли она заглянуть к нему во время конференции, на которую его не пустили. Когда мы с ней вошли к нему в дом, он попросил показать ему буклет с аннотациями научных статей, которые были представлены на конференции. Я вытащил его с неохотой, поскольку на обложке красовалась “фотография 51”, сделанная Розалинд Франклин в технике рентгеновской дифракции и подтолкнувшая Уотсона к открытию структуры ДНК. Впрочем, он, кажется, не расстроился, а обрадовался увидеть ее. “Ах, эта фотография будет всегда преследовать меня, – сказал он, а затем сделал паузу и хитро улыбнулся. – Но она так и не поняла, что это спираль”[482].
Одетый в нежно-розовый свитер Уотсон сидел в залитой солнцем гостиной и показывал нам картины, которые собрал за свою жизнь. Любопытно, что главное место в его коллекции занимают модернистские и абстрактные изображения человеческих лиц, искаженных эмоциями. Среди них картины и рисунки Джона Грэма, Андре Дерена, Вифредо Лама, Дуилио Барнабе, Пауля Клее, Генри Мура и Жоана Миро, а также рисунок с изображением чуть искаженного и задумчивого лица Уотсона, сделанный Дэвидом Хокни. Негромко играла классическая музыка. Элизабет Уотсон сидела в уголке и читала книгу, а Руфус скрывался на кухне, прислушиваясь к разговору. В этой беседе все – и по большей части даже Уотсон – старались проявлять осторожность.
Даудна разговаривает с Джеймсом Уотсоном возле его портрета
“Причина, по которой CRISPR – это важнейший прорыв с момента открытия структуры ДНК, – сказал он Даудне, – заключается в том, что с помощью него можно не только описать мир, как в случае с нашей двойной спиралью, но и изменить его”. Они поговорили о втором сыне Уотсона Дункане, который живет в Беркли неподалеку от Даудны. “Мы недавно его навещали, – сказал Уотсон. – Студенты в Беркли совсем никуда не годятся, они такие прогрессивные. Эти прогрессивные ребята хуже республиканцев”. Элизабет вмешалась в разговор и сменила тему.
Даудна вспомнила, как Уотсон задал ей вопрос из зала на первой конференции по редактированию генома, по его инициативе состоявшейся в Колд-Спринг-Харбор пятью годами ранее. “Я очень хотел его использовать, – сказал он. – Людей, у которых не слишком хорошо с мышлением, можно будет существенно улучшить”. И снова Элизабет вступила в разговор и сменила тему.
Визит был коротким, и на обратном пути, спускаясь с холма, на котором стоит дом Уотсона, я спросил у Даудны, о чем она думает. “Я вспомнила, как в двенадцать лет впервые открыла потрепанную «Двойную спираль», – сказала она. – Я не могла и представить, что много лет спустя побываю у него в гостях и поучаствую в этой беседе”.
В тот день она больше ничего не сказала, но визит произвел на нее впечатление. В следующие несколько месяцев мы снова и снова возвращались к нему в своих разговорах. “Мне было горько и грустно, – говорит она. – Несомненно, он оказал огромное влияние на биологию и генетику, но его взгляды вызывают отвращение”.
Даудна признает, что сомневалась, стоит ли навещать Уотсона. “Но я согласилась, поскольку он оставил свой след в биологии и в моей жизни. Этот человек построил невероятную карьеру и мог бы стать одним из самых уважаемых ученых в своей сфере, но упустил свой шанс из-за собственных воззрений. Кое-кто скажет, что не стоило мне с ним встречаться. Но для меня все не так однозначно”.
Она вспомнила об одной черте характера ее отца, которая ее всегда удручала. Мартин Даудна был склонен делить людей на хороших и плохих, не обращая внимания на нюансы их личностей. “Одних людей он превозносил, считая великолепными и безгрешными, но с другими не соглашался ни в чем, утверждая, что они ужасны и ничего не умеют”. В результате Даудна всегда старалась рассматривать людей во всей их сложности. “Мне казалось, что в мире много оттенков серого. Есть люди, которые обладают как прекрасными качествами, так и недостатками”.
Я предположил, что здесь уместно будет ввести понятие “мозаицизм”, которое часто используется в биологии. “Да, это лучше, чем оттенки серого, – согласилась Даудна. – И это справедливо для всех нас. Каждый, кто честен с собой, знает, что у него есть как сильные, так и слабые стороны”.
Она заинтриговала меня своим косвенным признанием, что у всех есть свои недостатки. Я попытался вытянуть из нее больше и спросил, каким образом это применимо к ней самой. “Если я и жалею о чем-то, так это о том, как порой вела себя с отцом, ведь гордиться мне здесь нечем, – ответила она. – Я сердилась на него, потому что он видел людей в черно-белом цвете”.