Уолтер Айзексон – Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества (страница 63)

Лэндер согласовал эссе со своим другом Коллинзом, с которым работал в проекте “Геном человека”. “Нам нужно предельно четко обозначить, что сейчас мы не готовы двигаться в эту сторону, а возможно, не пойдем этим путем вообще никогда”, – сказал Коллинз в интервью в день публикации статьи Лэндера.

Сам Лэндер подчеркнул, что свободы выбора в таком вопросе быть не может. “Мы пытаемся спроектировать мир, который оставим своим детям, – сказал он. – Будет ли это мир, где мы с большой осторожностью относимся к медицинским процедурам и прибегаем к ним только в серьезных случаях, или же мир, где всем правит безудержная коммерческая конкуренция?” Чжан подчеркнул, что вопросы, связанные с редактированием генома, должно решать общество, а не отдельные индивиды. “Можно представить ситуацию, в которой родители сочтут себя обязанными редактировать геном своих детей, поскольку так поступают другие родители, – сказал он. – Это может усугубить неравенство. Это может привести к полной неразберихе в обществе”[414].

“Почему Эрик так упорно публично призывает к введению моратория?” – спросила у меня Маргарет Хэмбург, сопредседатель группы Всемирной организации здравоохранения. Ей действительно хотелось это понять. Репутация Лэндера такова, что даже в тех случаях, когда он был, казалось бы, прямолинеен, его мотивы не могли не вызывать подозрений. Призыв к введению моратория, по мнению Хэмбург, был игрой на публику. В нем не было никакой необходимости, поскольку и ВОЗ, и национальные академии уже занимались разработкой соответствующих принципов, вместо того чтобы призывать к полному прекращению редактирования зародышевой линии[415].

Балтимор тоже был озадачен. Лэндер пытался уговорить его подписать письмо, однако, как и сорок лет назад, когда шла дискуссия в Асиломаре, Балтимор придерживался мнения, что лучше найти “рациональный путь вперед”, чтобы развивать технологию, способную в будущем спасать жизни, чем ввести мораторий, который потом, вероятно, сложно будет снять. Он подозревал, что Лэндер, возможно, настаивает на моратории, чтобы выслужиться перед Коллинзом, директором Национальных институтов здоровья, щедро финансирующих университетские лаборатории.

Что касается Даудны, то чем больше Лэндер настаивал на введении моратория, тем сильнее она этому противилась. “Поскольку у китайских детей уже была отредактирована зародышевая линия, я полагаю, что призывать к введению моратория на этом этапе просто бессмысленно, – говорит она. – Настаивать на моратории – значит, по сути, уходить от разговора”[416].

Мнение Даудны возобладало. В сентябре 2020 года комиссия национальных академий наук, сформированная после шокирующего заявления Цзянькуя, обнародовала 200-страничный отчет. В нем не содержалось призывов к введению моратория и вообще не упоминалось это слово, хотя Лэндер и был одним из восемнадцати ее членов. Вместо этого в отчете говорилось, что наследуемое редактирование генома человека “в будущем может открыть репродуктивные возможности” для пар, страдающих от генетических заболеваний. Авторы отчета также отметили, что пока вносить в геном наследуемые изменения небезопасно, а медицинская необходимость в этом обычно отсутствует, но выступили за “поиск разумного пути для применения технологии наследуемого редактирования генома в клинической практике”, то есть решили и дальше идти к цели, обозначенной в январе 2015 года, когда по завершении организованной Даудной конференции в долине Напа был описан “рациональный путь вперед”[417].

Цзянькуй воображал, что станет национальным героем, но вместо этого в конце 2019 года предстал перед Народным судом Шэньчжэня. Разбирательство было достаточно справедливым: ему позволили нанять собственных адвокатов и выступить в свою защиту. Но сомнений в вердикте не возникало, поскольку он признал себя виновным в проведении “нелегальной медицинской процедуры”. Его приговорили к трем годам тюремного заключения и выплате штрафа в размере 430 тысяч долларов, а также на всю жизнь лишили права заниматься репродуктивной наукой. “В погоне за славой и выгодой [он] намеренно нарушил действующие в стране нормы и вышел за рамки допустимого с точки зрения научной и медицинской этики”, – постановил суд[418].

В официальном китайском репортаже о ходе суда также упоминалось, что родился третий ребенок, модифицированный Цзянькуем с помощью CRISPR и выношенный другой женщиной. Больше никаких подробностей ни о нем, ни о текущем состоянии первых CRISPR-близнецов Лулу и Нана не сообщалось.

Когда The Wall Street Journal попросил Даудну прокомментировать решение суда, она выступила с критикой работы Цзянькуя, но постаралась не дискредитировать технологию редактирования зародышевой линии. Она сказала, что научному сообществу предстоит решить этические проблемы и вопросы безопасности. “На мой взгляд, вопрос не в том, сделают ли это снова, – отметила она. – Я считаю, что да. Вопрос в том, когда и как”[419].

Часть седьмая. Вопросы морали

Если ученые не будут играть в Бога, то кто будет?

Глава 40. Границы

Когда Хэ Цзянькуй создал первых в мире генетически модифицированных детей, изменив их геном с помощью CRISPR, чтобы дать им и их потомкам иммунитет к смертельному вирусу, большинство добросовестных ученых выразило негодование. Поступок Цзянькуя называли в лучшем случае преждевременным, в худшем – гнусным. Однако в свете пандемии коронавируса 2020 года идея о редактировании генов с целью выработки иммунитета к вирусам стала казаться чуть менее неприглядной и чуть более привлекательной. Призывы к введению моратория на редактирование зародышевой линии прекратились. Бактерии за тысячи лет выработали у себя иммунитет к вирусам, возможно, нам, людям, пора включить изобретательность и сделать то же.

Будь у нас возможность без проблем редактировать гены, чтобы делать своих детей менее уязвимыми для ВИЧ и коронавирусов, разве было бы неправильно ею пользоваться? Может, было бы неправильно, наоборот, не воспользоваться ею? А что насчет редактирования генома для внесения других корректировок и улучшений, которые могут стать возможными в следующие несколько десятилетий? Если редактирование не будет представлять опасности, стоит ли правительствам его запрещать?[420]

Эта проблема – одна из самых серьезных в истории человечества. Впервые в результате эволюционного развития жизни на планете у одного из видов появилась способность редактировать собственный геном. Это дает потенциал для получения чудесных преимуществ, включая уничтожение многих смертельных болезней и деструктивных аномалий. Однажды это также приведет к появлению у нас – или у некоторых из нас – перспективной, но пугающей возможности улучшать собственные тела и корректировать геномы детей, чтобы давать им лучшие мышцы, умственные способности, память и характер.

В грядущие десятилетия, когда у нас появится возможность воздействовать на собственную эволюцию, перед нами встанут серьезные этические и духовные вопросы. Есть ли в природе естественная добродетель? Есть ли добродетель, проистекающая из принятия того, что нам даровано? Зависит ли способность сопереживать от веры в то, что, если бы не божья милость или не случайность природной лотереи, мы могли бы рождаться с другим набором характеристик? Может ли акцент на личной свободе превратить самые фундаментальные аспекты человеческой природы в ассортимент генетического супермаркета? Могут ли богатые иметь возможность покупать лучшие гены? Следует ли нам считать этот выбор личным делом каждого, или же обществу следует прийти к консенсусу о пределах допустимого?

Или же мы паникуем зря? Почему бы нам не пользоваться преимуществами, которые появятся, когда мы избавим свой вид от опасных болезней и расширим способности наших детей?[421]

Основные опасения вызывает редактирование зародышевой линии, то есть внесение изменений в ДНК человеческих яйцеклеток, сперматозоидов или эмбрионов на ранних стадиях развития, чтобы все клетки появляющихся в результате детей – и всех их потомков – содержали отредактированный ген. Всеобщее признание уже по праву получило так называемое соматическое редактирование, при котором изменения вносятся в избранные клетки живого пациента и не оказывают влияния на половые клетки. Если что-то при этом идет не так, опасности подвергается один пациент, а не весь вид.

Соматическому редактированию подвергаются определенные типы клеток, например клетки крови, мышц и глаз. Однако его стоимость высока, оно работает не со всеми клетками, а эффект не всегда оказывается постоянным. При редактировании зародышевой линии можно вносить корректировки во все клетки тела, а потому оно гораздо более перспективно. И кажется гораздо более опасным.

До появления в 2018 году первых CRISPR-детей существовало два основных медицинских метода для выбора генетических характеристик ребенка. Первым было пренатальное тестирование, в рамках которого проводится генетический анализ эмбрионов, растущих в утробе. Сегодня такие анализы определяют синдром Дауна, пол и десятки врожденных патологий. Если родителям не нравятся результаты тестирования, они могут прервать беременность. В США пренатальная диагностика синдрома Дауна приводит к аборту примерно в двух третях случаев[422].