Уолтер Айзексон – Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества (страница 43)

Современная биотехнологическая отрасль зародилась веком позже, когда стэнфордский юрист связался со Стэнли Коэном и Гербертом Бойером и убедил их запатентовать открытый ими метод синтезирования новых генов при помощи рекомбинантной ДНК. Многие ученые, включая Пола Берга, в свое время открывшего рекомбинантную ДНК, ужаснулись при мысли о патентовании биологического процесса, но роялти, которые потекли в карман изобретателям и университетам, где они работали, быстро повысили популярность биотехнологических патентов. Стэнфорд, например, за 25 лет заработал 225 миллионов долларов, выдавая биотехнологическим компаниям неэксклюзивные лицензии на патенты Коэна – Бойера.

Два значимых события произошли в 1980 году. Верховный суд США вынес решение в пользу специалиста по генной инженерии, который вывел штамм бактерий, способных поедать сырую нефть, что делало их полезными для ликвидации разливов нефти. Патентное бюро отклонило его заявку, поскольку сочло, что нельзя запатентовать живой организм. Однако Верховный суд пятью голосами против четырех принял написанное председателем Уорреном Бергером решение, что “живой, созданный человеком микроорганизм подлежит патентованию”, если является “продуктом человеческого ума”[237].

В тот же год конгресс принял закон Бая – Доула, благодаря которому университетам стало проще извлекать преимущество из патентов, даже если исследования финансировались государством. До тех пор университетам часто приходилось передавать права на свои изобретения федеральным агентствам, которые выступали их спонсорами. Некоторые ученые считают, что закон Бая – Доула лишает граждан возможности получать прибыль от изобретений, сделанных на деньги налогоплательщиков, и нарушает механизм работы университетов. “Ориентируясь на небольшое количество патентов, которые приносят огромные деньги, университеты построили гигантскую инфраструктуру, чтобы наживаться на своих исследователях”, – утверждает Майкл Эйзен, коллега Даудны из Беркли. Он полагает, что государство должно делать результаты работ, которые финансируются из казны, достоянием общественности. “Мы все оказались бы в выигрыше, если бы академическая наука вернулась к своим истокам – к фундаментальным исследованиям, ориентированным на открытия. CRISPR показывает, какой токсичный эффект оказывает превращение научных учреждений в жадных до денег торговцев интеллектуальной собственностью”[238].

Это любопытная точка зрения, но я полагаю, что в целом американской науке идет на пользу существующая комбинация государственного финансирования и коммерческих инициатив. Чтобы превратить открытие в фундаментальной науке в инструмент или препарат, порой требуются миллиарды долларов. Если не будет способа восполнить такие затраты, инвестиции в науку сократятся[239]. Прекрасным примером этого служат исследования CRISPR и разработка методов лечения на основе сделанных открытий.

Даудна мало что знала о патентах. Ее прошлые открытия не имели практического применения. Когда они с Шарпантье заканчивали работу над статьей, опубликованной в июне 2012 года, Даудна связалась со специалистом по интеллектуальной собственности из Беркли, и та устроила ей встречу с юристом.

Патенты на изобретения ученых, работающих в американских учебных заведениях, обычно выдаются учебным заведениям (в случае Даудны речь идет о Беркли), но изобретатели определяют, как будет осуществляться лицензирование, и получают часть роялти (в большинстве университетов их доля составляет около трети). Шарпантье в то время работала в Швеции, где патент выдается непосредственно на имя изобретателя. В результате заявка Даудны была подана от имени Беркли, Шарпантье и Венского университета, где работал Хылинский. Чуть позже семи часов вечера 25 мая 2012 года, заканчивая статью для Science, ученые заполнили предварительную заявку на патент и заплатили 155 долларов за ее обработку, воспользовавшись кредитной картой. Им не пришло в голову ускорить процесс, заплатив немного больше[240].

В заявке длиной 168 страниц, включая графики и экспериментальные данные, они описали систему CRISPR-Cas9 и перечислили более 124 способов ее использования. Все данные в заявке были получены в экспериментах с бактериями. Но в ней также были упомянуты способы доставки, которые могли работать в клетках человека, и утверждалось, что патент должен покрывать использование CRISPR в качестве инструмента редактирования генома всех форм жизни.

Как я отметил ранее, Чжан и Институт Брода подали свою заявку на патент в декабре 2012 года, когда журнал Science принял к публикации его статью о редактировании генома человека[241]. В ней описывался именно процесс применения CRISPR в человеческих клетках. В отличие от Беркли, Институт Брода воспользовался прекрасной лазейкой в процессе патентования, оплатил небольшой дополнительный взнос и согласился на ряд условий, чтобы ускорить рассмотрение заявки по так называемому запросу на ускоренную экспертизу, или ходатайству об особых условиях, что звучит поэтичнее[242].

Сначала патентное ведомство не удовлетворило заявку Чжана, запросив дополнительные данные. Чжан представил на рассмотрение письменную декларацию, в которой сделал утверждение, разозлившее Даудну. Он отметил, что Черч отправил ей копию своей статьи до публикации, и намекнул, что в своей заявке на патент Даудна использовала его данные. “При всем уважении, я сомневаюсь в происхождении примера”, – сказал Чжан. В одном из юридических документов Чжан и Институт Брода заявили: “Лишь после того, как лаборатория Черча поделилась неопубликованными данными, лаборатория доктора Даудны сообщила, что сумела адаптировать систему CRISPR-Cas9” для работы в клетках человека.

Даудну возмутило утверждение Чжана, поскольку он косвенно обвинял ее в незаконном присвоении данных Черча. Воскресным вечером она позвонила Черчу домой, и он разделил ее негодование. “Я готов во всеуслышание заявить, что ты не использовала мои данные ненадлежащим образом”, – сказал Черч. Даудна проявила вежливость, упомянув его в разделе с благодарностями, и позже он сказал мне, что счел “возмутительным” желание Чжана обернуть это скромное проявление коллегиальности против нее[243].

Пока Чжан ожидал решения по своим заявкам, они с Институтом Брода пошли на необычный шаг и исключили из основной заявки имя его коллеги Лучано Марраффини. Эта таинственная история – печальный пример негативного влияния патентного законодательства на сотрудничество в сфере науки. Это также пример соревновательности, возможно, даже алчности и вместе с тем – безграничной доброты и товарищества.

Марраффини – скромный бактериолог, родившийся в Аргентине и работающий в Рокфеллеровском университете. С начала 2012 года он сотрудничал с Чжаном и был соавтором его статьи в журнале Science. Когда Чжан подал заявки на свои патенты, Марраффини был указан в них в качестве одного из соавторов изобретений[244].

Год спустя Марраффини вызвали в кабинет президента Рокфеллеровского университета, где он с удивлением и огромной горечью узнал, что Чжан и Институт Брода решили сузить некоторые заявки и посвятить одну из них исключительно процессу обеспечения работы CRISPR-Cas9 в клетках человека. Институт Брода единолично решил, что Марраффини не внес в это исследование достаточного вклада, чтобы заслужить включение своего имени в патент, и потому его исключили из заявки.

“Фэну Чжану не хватило вежливости сообщить мне об этом лично, – говорит Марраффини, качая головой и не скрывая своего шока и разочарования даже по прошествии шести лет. – Я здравомыслящий человек. Если бы они сказали, что я сделал недостаточно, чтобы заслужить равную долю, то я бы согласился и на меньшее. Но меня даже не поставили в известность”. Ему особенно обидно из-за того, что история о работе с Чжаном кажется ему вдохновляющей и весьма американской: две молодые восходящие звезды иммигрировали в США – один из Китая, другой из Аргентины, – объединили усилия и показали, как применять CRISPR в человеческом организме[245].

Когда я спросил об этом Чжана, в его голосе тоже послышалась грусть, словно это он оказался обижен. “Я с самого начала уделял основное внимание Cas9”, – заявил он, когда я спросил, не следует ли отдать Марраффини должное, ведь именно он подсказал ему, что нужно сосредоточить усилия на работе с этим ферментом. Возможно, исключение Марраффини из заявки стало проявлением мелочности, но, по мнению Чжана, оно было оправданно. И здесь кроется одна из проблем, связанных с патентами: они подталкивают людей проявлять меньше великодушия при признании заслуг своих коллег[246].

Патентное ведомство решило удовлетворить заявку Чжана на патент 15 апреля 2014 года, хотя заявка Даудны[247] по-прежнему оставалась на рассмотрении[248]. Узнав об этом, Даудна позвонила Энди Мэю, своему бизнес-партнеру, который в тот момент сидел за рулем. “Помню, я свернул на обочину, ответил на звонок и получил этот удар, – вспоминает он. – «Как это случилось? – спрашивала она. – Каким образом нас сумели обойти?» Она была вне себя от ярости, совершенно вне себя”[249].

Заявка Даудны все еще лежала в Патентном ведомстве. И возникал вопрос: что происходит, когда подаешь заявку на патент, но, пока решение еще не принято, подобный патент получает другой человек? По американскому законодательству заявитель в течение года может запросить рассмотрение “коллизии” патентов. В апреле 2015 года Даудна подала заявление, в котором указала, что патенты Чжана необходимо аннулировать, поскольку возникла коллизия с заявками на патент, поданными ею ранее[250].