Уолтер Айзексон – Взломавшая код. Дженнифер Даудна, редактирование генома и будущее человечества (страница 40)

Тем не менее они начали отдаляться друг от друга. Вместо того чтобы присоединиться к Даудне и заняться поиском способов применения CRISPR-Cas9 в организме человека, Шарпантье сказала, что планирует сосредоточиться на изучении плодовых мушек и бактерий. “Мне больше нравятся фундаментальные исследования, а не разработка инструментов для их применения”, – поясняет она[218]. Была и другая причина возникшей напряженности: Даудна полагала, что систему CRISPR-Cas9 они с Шарпантье открыли в качестве равноправных партнеров, но Шарпантье считала CRISPR-Cas9 собственным проектом, к которому она лишь на поздних стадиях привлекла Даудну. Порой она называла его “своей работой” и говорила о Даудне так, словно та играла лишь второстепенную роль. Теперь Даудна купалась в лучах славы, давала интервью и строила планы по продолжению исследований CRISPR-Cas9.

Даудна никогда не понимала собственнических чувств Шарпантье и не могла найти способ справиться с холодком, который чувствовался, несмотря на внешнюю приветливость и беззаботность коллеги. Она предлагала новые и новые совместные проекты, и Шарпантье отвечала: “Отличная идея”. Но этим дело и ограничивалось. “Мне хотелось сотрудничать и дальше, но Эмманюэль явно не испытывала такого желания, – говорит Даудна с печалью в голосе. – Она так и не сказала мне об этом открыто. Мы просто отдалились друг от друга”. В конце концов Даудне это надоело. “Мне казалось, что в таком взаимодействии скрыта пассивная агрессия, – говорит она. – Мне было обидно и досадно”.

Отчасти проблема заключалась в том, что у каждой из них было собственное отношение к публичности. Когда они встречались на церемониях вручения наград и конференциях, их встречи проходили неловко, особенно когда им приходилось позировать для фотографий: Шарпантье с некоторым изумлением наблюдала, как в центре внимания оказывается Даудна, и смотрела на нее снисходительно. Эрик Лэндер из Института Брода, периодически противостоявший Даудне, сказал мне, что в разговорах с ним Шарпантье не скрывала своего недовольства славой Даудны.

Роджер Новак считал, что Даудна, будучи американкой, привыкла к похвалам, а его подруга Шарпантье, репутацию которой он оберегал, ведет себя сдержаннее, как истинная парижанка. Он настаивал, чтобы Шарпантье давала больше интервью и даже прошла тренинг по взаимодействию с прессой. “Она просто другой человек – она не с Западного побережья, а из Европы, из Франции, и ее больше волнует наука, чем газетная шумиха”, – сказал он впоследствии[219].

Это не совсем так. Хотя публичность не пугала Даудну, а признание ей льстило, на самом деле она не из тех, кто специально ищет славы. Она всеми силами пыталась поделиться популярностью и наградами с Шарпантье. Родольф Баррангу считает, что проблема в самой Шарпантье. “В присутствии Эмманюэль людям становится неловко, даже когда она позирует для фотографий или сидит в фойе перед выходом к публике, – говорит он. – Меня поражает ее нежелание делить заслуги с другими. Я наблюдаю, как Дженнифер пытается поделиться славой и даже порой проявляет излишнюю заботу, но Эмманюэль остается несколько строптивой и замкнутой”[220].

Их различия проявлялись во многом, в том числе и в отношении к музыке. На одной из церемоний, где присутствовали обе исследовательницы, каждой из них нужно было выбрать музыку для выхода на сцену. Даудна выбрала песню “On the Sunny Side of the Street” в блюзовом исполнении Билли Холидей. Шарпантье – технопанковую композицию французского электронного дуэта Daft Punk[221].

Серьезной также стала и проблема, знакомая всем историкам. Почти все участники любых событий, как правило, считают, что сыграли в них чуть более важную роль, чем кажется другим. Так происходит даже в нашей жизни. Мы прекрасно запоминаем, какой важный вклад внесли в дискуссию, но при этом хуже помним, что говорили другие, а порой и вовсе преуменьшаем значение их слов. Если смотреть на историю CRISPR с точки зрения Шарпантье, то она считает, что именно она первой занялась работой с Cas9, выделила его компоненты, а затем привлекла к сотрудничеству Даудну.

Возьмем, например, докучливый вопрос о роли tracгРНК, который снова и снова возникает в нашем повествовании. Дело в том, что tracгРНК не только участвует в создании cгРНК, которая направляет систему к нужному гену, но и остается после этого в системе и помогает комплексу CRISPR-Cas9 разрезать ДНК-мишень, о чем Даудна и Шарпантье впервые написали в своей статье 2012 года. После публикации исследования Шарпантье стала время от времени отмечать, что знала обо всех функциях tracгРНК еще в 2011 году, до того как приступила к совместной работе с Даудной.

Это начало раздражать Даудну. “На мой взгляд, если посмотреть на ее последние выступления и показанные на них слайды, можно сделать вывод, что юристы надоумили ее попытаться представить работу так, словно они уже знали, что tracгРНК играет важную роль в функционировании Cas9, прежде чем мы стали работать вместе, и это, как я полагаю, непорядочно, потому что неверно, – говорит Даудна. – Я не знаю, было ли это ее решением, или же она пошла на поводу у юристов, но у меня складывается впечатление, что она пыталась стереть грань между тем, о чем она написала в своей статье 2011 года, и тем, что было установлено гораздо позже”[222].

Когда я за ужином спросил Шарпантье об охлаждении их отношений, она ушла от ответа. В конце концов, она знала, что я пишу книгу, главной героиней которой будет Даудна, и никогда не пыталась убедить меня сместить фокус. С некоторым безразличием она признала, что в ее статье, опубликованной в марте 2011 года в журнале Nature, не были описаны все функции tracгРНК, но со смехом добавила, что Даудне не помешает немного расслабиться и забыть о соперничестве. “Ей нет нужды так волноваться из-за признания ее заслуг по исследованию tracгРНК и других вещей, – говорит Шарпантье. – На мой взгляд, это излишне”. Рассказывая о соревновательности Даудны, она улыбнулась, словно ей эта черта кажется любопытной и достойной восхищения, но в то же время несколько неподобающей.

Их раскол усугубился в 2017 году, когда Даудна в соавторстве с Сэмом Стернбергом написала книгу о работе с CRISPR, в которой рассказала обо всем довольно объективно, но при этом слишком часто, по мнению Шарпантье, вела повествование от первого лица. “Книга написана от первого лица, хотя писал все по большей части ее студент, – говорит Шарпантье. – Ему должны были сказать, чтобы он писал в третьем лице. Я знаю людей, которые присуждают премии, и знакома со шведским менталитетом. Им не нравится, когда книги пишут слишком рано”. Употребив слова “премии” и “шведский” в одном предложении, она намекнула на самую известную из премий.

Одной из сил, которые удерживали Даудну и Шарпантье вместе, были награды и премии в сфере науки. В паре исследовательницы имели наилучшие шансы на победу. Некоторые премии приносят по миллиону долларов и даже больше, но деньгами их ценность не ограничивается. Они входят в послужной список, на который общественность, пресса и будущие историки ориентируются, решая, кому принадлежат главные заслуги в важных открытиях. Юристы даже используют их в качестве аргументов в патентных спорах.

Все значимые научные премии вручают ограниченному числу людей (для Нобелевской премии максимум – три человека в каждой сфере), поэтому в списке награжденных оказываются не все, кто внес свой вклад в открытие. В результате сведения о награждениях, как и сведения о выданных патентах, могут искажать историю и снижать заинтересованность исследователей в сотрудничестве друг с другом.

Одну из главных и наиболее престижных премий, Премию за прорыв в области медицины, Даудна и Шарпантье получили вместе в ноябре 2014 года, через несколько месяцев после того, как Чжан опередил их с регистрацией первых патентов. Официальная формулировка гласила, что премия присуждена “за превращение древнего механизма бактериального иммунитета в действенную технологию для изменения генома”.

Эта премия, приносящая каждому лауреату по три миллиона долларов, была учреждена годом ранее российским миллиардером и одним из первых спонсоров Facebook Юрием Мильнером в партнерстве с Сергеем Брином из Google, Энн Воджицки из 23andMe и Марком Цукербергом из Facebook. Мильнер, восторженный фанат науки, организовал великолепную церемонию, которая транслировалась по телевидению и придавала научным победам голливудский блеск. Официальный прием 2014 года, в число организаторов которого вошел журнал Vanity Fair, состоялся в ангаре для космических судов в работающем при NASA Исследовательском центре Эймса, расположенном в Маунтин-Вью в штате Калифорния, в самом сердце Кремниевой долины. Ведущими церемонии среди прочих были актеры Сет Макфарлейн, Кейт Бекинсейл, Кэмерон Диас и Бенедикт Камбербэтч. Кристина Агилера исполнила свой хит Beautiful.

Награду Даудне и Шарпантье, одетым в элегантные длинные черные платья, вручили Кэмерон Диас и Дик Костоло, который тогда был исполнительным директором Twitter. Даудна первой взяла микрофон и сказала несколько теплых слов о “процессе разгадывания головоломок, коим и является наука”. Шарпантье с озорной улыбкой взглянула на Диас, которая на заре своей карьеры блистала в телесериале “Ангелы Чарли”. “Перед вами три сильных женщины, – сказала Шарпантье, показав на себя, Диас и Даудну, а затем, повернувшись к лысому очкарику Костоло, добавила: – Может, вы и есть Чарли?”