Ульяна Соболева – Проклятие Черного Аспида. Книга 2 (страница 15)

— А то что? Жрать мне тебя не велено, а задушить могу… пальчики у меня уууу какие… — и они начали расти на глазах, ко мне тянутся, когти растут, закручиваются, и снова дохлой рыбой завоняло. Рот кикиморы оскалился, и зубы заострились. Я дернулась, и край платка в сторону сполз. Кикимора вскрикнула, назад отшатнулась, сразу в росте уменьшилась, зашипела, как кошка…

— Сердцеее Аспида.

И на меня глазами испуганными смотрит.

— Избранная. Никто в руки голы взять не может… сгорит заживо… Иди… иди. Вот мост. Чур меня. Так бы жизни и лишилась. А она молчит, не говорит. Откуда Кикиморе знать. Она ж не провидица. Пусть идет с миром. Не видывала ее, не слыхивала. Пальцем не тронула. Вы же видели? Не обидела и до места довезла. А колечко она сама мне отдала… я не забирала. Еще и из болота проклятого спасла. Ты давай. Иди, иди отседова. Все. Вот мост. Пора тебе.

Руками на меня машет, подгоняет. Я с плота слезла, на мост запрыгнула, а она быстро прочь погребла, и до меня ее бормотание доносится:

— Воскреснет и душу из меня выжжет… по клеточке, по сантиметрику… Аспид… жуть жуткая… Сердце в руках несет. Кто бы подумал. Ведь пророчество — слухи, сплетни… нет его.

Я в воду темную посмотрела и вспомнила слова Пелагеи… а нет у меня ни ножниц, ни ножа. Зажмурилась, зубы сцепила и клок волос вырвала, в воду бросила.

— Взываю к тебе, повелительница дна болотного, и весточку от Паланьи принесла вместе с дарами.

Вода всколыхнулась, кругами разошлась, и из-под нее женщина показалась. Вместо волос черные змеи копошатся, извиваются, кожа бело-голубая, и глаза сверкают, как изумруды. Одета в платье из серебряной чешуи, и по груди и рукам кувшинки вьются разноцветные, как ожерелья. Меня увидела и удивленно хмыкнула.

— Ах да Палашка… ах да хитрая, сучка, нашла-таки. Зараза старая.

— Мне цветы живые нужны… быстрее, рассвет скоро.

— Цветы нужны. Всем они нужны. Дай посмотрю на тебя… Выросла, сквозь грязь красоту материнскую видно. Статная, волосы, ах да косы — бирюза, на зависть сестрицам. Далеко же он тебя спрятал… постарался, а ты сама обратно пришла. Удружила Пелагеюшка, ох, удружила. По гроб жизни обязана ей буду. Как узнает Властибор и каменьев мне отсыплет, и позволит вернуться из изгнания.

— Цветы нужны. Говори, что хочешь взамен, и цветы мне дай.

— Кого воскрешать надумала?

— Черного Аспида.

— Аспида?

Ведьма вначале глаза от удивления округлила, а потом расхохоталась так, что вода в реке заволновалась, как в море.

— От него спрятана была… и ему же досталась? Вот оно… пророчество. То ли сбудется, то ли нет… Нашли друг друга.

Ведьма водная проплыла несколько метров и в воду нырнула, вынырнула с другой стороны моста.

— Красивая… как они не признали тебя? Видать, все поверили, что младшая дочь самого владыки водного умерла при рождении.

— Какая дочь? Чья?

— Оооо, так ты у нас еще и не знаешь, какого роду племени сама? Княжна ты всей водной стихии… дочка царская самая младшая, последняя. И это я тебя отцу-батюшке верну. Если выйдет… А не выйдет, тоже неплохо будет. Мне-то мое точно достанется. Не дно морское, так земля под ногами будет.

Она явно радуется, плещется. А мне не до нее. У меня сердце сжимается. Рассвет скоро, не успею Нияна оживить, и все тогда зря было. Плевать, кто я, плевать сейчас на все и на бред ведьмы тоже плевать.

— Мне цветы нужны…

Она к мостику подплыла и руками перепончатыми, как плавники у рыбы, за доски взялась.

— Дам цветы… а ты мне взамен ноги свои отдашь. Хочу по земле ходить, как ты. Снится она мне, земля.

— Ноги?

Сердце замерло… Представила себе, как она мне ноги резать будет, и затошнило меня. Но я выдохнула и руки сцепила.

— Аспиду сердце верну и отдам тебе ноги.

Заплескалась ведьма, заметалась.

— О боги морские, отдаст… добровольно. Отдаст мне… Но я сказать должна. Обязана. А вдруг передумает… надо сказать, — как будто сама с собой говорит, а потом на меня посмотрела, — Навсегда отдашь. А сама в воду уйдешь… к отцу своему, к Владыке. К Властибору. И навсегда с хвостом рыбьим останешься, как и положено русалке.

Я словно задохнулась, стало тяжело дышать, и сердце забилось очень быстро.

— Властибору… я?

— Дочь ты его. Потом все узнаешь. Не мне тебе рассказывать.

— Цветы давай.

Она нырнула в воду и несколько минут не появлялась. А я тревожно смотрела на полоску, светлеющую где-то за макушками деревьев. Ведьма появилась с другой стороны и протянула мне глиняный кувшин.

— Пей… на рассвете твои ноги в хвост превратятся. Не успеешь к воде попасть, иссохнешь за считанные минуты. Тело твое из-за магии человеческим было… а так столько лет без воды. Время вспять повернется и погибнешь.

— А цветы?

— Так вот они, — и руку ко мне протянула, волосы мои тронула. Я вздрогнула и увидела, как в прядях волос завиваются золотистые звездочки, мелкие, как головка булавки. — Зелье я тебе дала. Обратно-живое. Цветка одного хватит… чтобы оживить. Сердце вернешь. Цветок между губ ему положишь и обратно беги что есть мочи к воде. Не то погибнешь. Времени у тебя час от силы.

— А как найти мне его… как?

— Сердце дорогу покажет. Чем ярче сверкает, тем ближе ты к нему.

— А не успею… до рассвета…

— Оба умрете. И… не сбудется пророчество. Может, и к лучшему.

Сказала и под водой исчезла, только хвост в воздухе метнулся.

ГЛАВА 10

Час… он же, как минута, как секунда. Я бегу, ноги в кровь сбила. И все не туда. Сердце то огнем полыхает, то гаснет. НЕ могу дорогу найти. А полоска света над деревьями все ярче, все светлее становится. На тон, на два, на три.

Веди меня, любимое, веди, пожалуйста. Побыстрее. Не успею. О себе и не думаю, только о нем. Как представлю, что лежит там. Один. Брошенный. В груди боль разливается сильная, безумная.

Набрела на деревья срубленные, нет прохода дальше. В тупике я. И куда дальше? Сердце полыхает. Только шаг назад сделаю, как гаснет оно… Остается лишь одна дорога — в обход. Тропинка уходит далеко-далеко в сумрак предутренний. От отчаяния кричать хочется. А через деревья не перебраться. Как будто нарочно их здесь в кучу свалили, чтобы я не прошла.

Побежала по тропинке, а она петляет между деревьями, и ни конца, ни края ей не видно. Все светлее и светлее становится. Впереди деревья наконец расступились, и вижу поле с пшеницей, колыхающейся на ветру, как море с волнами. Вскрикнула от радости, побежала быстрее и вдруг, как подкосило меня. Упала на колени и встать не могу. НЕ слушаются ноги. Онемели до самых бедер, висят плетьми. Если рукой провести, чувствую прикосновение, а встать не могу. Слезы на глаза навернулись… И как быть? Как дальше бежать? Солнышко, родненькое, подожди, не свети.

Ободрала подол платья, сердце в него положила, вокруг шеи привязала и поползла. Руками отталкиваясь и волоча за собой непослушные ноги. А под ладонями трава острая, как лезвия. Режет плоть до крови. А я не думаю об этом. Вперед смотрю. Как приближается поле. Медленно. Невероятно медленно. Руки напряжения не выдерживают, упасть нельзя — сердце на мне. Ползу и плачу, Солнцу молюсь. Обессилела, но остановиться не могу, краем глаза вижу, как кожа на ногах темнеет. И мне страшно. Так страшно, как никогда еще не было. Нет, не за себя. А то, что не успею доползти.

Совсем рядом колосья волнуются, шуршат на ветру, шепчутся, и мне уже видно, как там, на жутком ристалище лежат воины. И кровь черная, драконья ручейками стекает к тропинке. Все войско Нияна здесь осталось… Из-за меня.

— Ниян… мой. Иду к тебе. Иду…

Последними рывками. Быстрее. Из последних сил. Дотянуться, успеть…

Увидела издалека доспехи его черные и руки, раскинутые в стороны. Как в видениях моих… как в самых жутких кошмарах. Мертвый лежит. Такой красивый, такой величественный. Вскрикнула, оперлась на руки, подтягиваясь быстрее, не замечая, как от стертых ладоней остаются кровавые следы.

Дотянулась и почувствовала, как все тело свело судорогой, как пересохло в горле, как стало тяжело дышать. Как будто воздух больше не нужен… а что-то другое нужно, но его нет. Мою кожу жжет, мои внутренности горят. Мне кажется, я пересыхаю. Склонившись над мертвенно-бледным лицом Нияна, стаскиваю с себя повязку с сердцем. От одного взгляда на развороченную грудину боль нечеловеческая разрывает на части. Руки потрескавшиеся, сухие тяну к нему. А они дрожат. Сердце горящее в грудину вложила… и плакать не могу. Глаза сухие до адской боли. Смотрю на него и вижу — не бьется. Не трепещется, и огонь все слабее и слабее. Как же хочется заорать, завопить. А я не могу. Голоса нет больше, в горле так сухо, что ни звука не выходит. Только рот открываю… как рыба, выброшенная на песок. Я и есть рыба… не человек, никто.

Кричу ему мысленно. А вдруг услышит. Вдруг связь наша не потеряна… Вдруг обманул меня Вий.

Руками на грудь его опираюсь и вдруг под ладонями ощутила что-то круглое, твердое. За пазухой сбоку в платяном мешочке. Сдернула шнурок, раскрыла — а там кольцо мое. На палец надела, и оно в мою плоть зубьями впилось, вошло под кожу.

"Твоя я, Ниян, твоя только. К тебе пришла и возле тебя смерть свою встречу… Только открой глаза, любимый, пусть сердце твое забьется. Пусть не напрасно все будет"

Кричу, а он не шевелится, и огонь в сердце гаснет, слабеет. В животе что-то дернулось, трепыхнулось, нежно-нежно, как лепестки цветка касаются кожи, и я окровавленную руку к нему прижала, а потом ладонь Нияна схватила. Безжизненную. Холодную. Пусть сына своего коснется. Пусть ощутит, как колотится его сердце.