Ульяна Соболева – Монгол. Черный снег (страница 5)

Он наклонился ко мне, его лицо было совсем рядом, и я почувствовала его дыхание на своей коже.

— Я впустил в дом ребенка, а не воровку, — прошипел он, его глаза метали молнии. — Я ошибся!

Я смотрела на него, не в силах произнести ни слова. Когда двери лифта открылись снова, он просто вытолкнул меня наружу. Я упала на холодный мрамор подъезда, и слёзы сами покатились по щекам. Он не тот, за кого я его принимала. Он не мой спаситель. Он такой же, как все. Жестокий, холодный. Может, даже хуже. Я осталась сидеть на полу, глядя, как двери лифта закрываются, увозя его обратно в его мир. А мой мир остался здесь, на холодном полу, в одиночестве и страхе.

Глава 4

Диана

Кажется, холод прошёл сквозь меня, заполнил всё до самых костей, но я не могла пошевелиться. Мир снова разваливался на части. Мои колени прижаты к груди, пальцы сжаты так сильно, что суставы побелели. Я не осмеливалась даже дышать, лишь отрывки его последних слов звучали в голове. Сижу возле подъезда на ступеньках…и не знаю что делать дальше.

«Воровка…» Это слово, как клеймо, гремело в ушах.

Я не знала, что ещё делать. Слёзы уже высохли, оставив за собой пустоту. Люди шли по улице, не замечая меня, и это чувство стало невыносимым. В один момент я просто перестала существовать для этого мира. И для него. Как это могло случиться? Как за несколько минут я оказалась снова здесь, снова на улице? Я хотела сделать всё правильно. Я хотела быть полезной. Просто купить кастрюлю. Просто купить что-то, чтобы показать ему, что я не бесполезная. И вот результат. Он швырнул меня, как мусор, как ненужную вещь. Его глаза — холодные и жестокие. Он не спаситель, он не тот, за кого я его принимала.

«Я впустил в дом ребёнка, а не воровку», — его голос хлестал, как плеть. И больнее всего было то, что он верил в это. Верил, что я обманула его.

Пытаясь сдержать слёзы, я сжала руки ещё сильнее. От боли в запястьях кружилась голова, но мне было плевать. Мне некуда было идти. Я не могла вернуться к отцу. Там меня никто не ждал. Оставаться на улице означало умереть.

--

Тамир

Сука! Проклятая, маленькая сука! Я стою в лифте, стискивая кулаки так, что пальцы побелели, кровь приливает к вискам. Я слышу свой пульс. Её жалкое лицо снова всплывает передо мной. Какого хрена я вообще возвращаюсь?

Я должен оставить её там, пусть бы лежала, как крыса. Воровка! Я дал ей шанс, пустил в свою жизнь, а она решила украсть мои деньги. Просто взять их. Мои ноги, как свинцовые, тянут меня обратно к ней, иа в голове отбойным молотком голос разума: «Оставь её там, пусть сдохнет!» Но что-то внутри, как осколок врезается в сердце, заставляет меня нажимать кнопку лифта, снова спускаться. Я чую этот страх, её страх. И всё же…Холодно. Внутри пусто. Как тогда. Я чувствую, как перед глазами снова проносятся картины из прошлого: моя приёмная мать, её дерьмовая ухмылка, её грязные руки, которые цеплялись за меня, будто пытались задушить. Она брала всё, что хотела, как эта девчонка. Я был мальчишкой, связанный её волей, её мерзкими желаниями, её похотью. А теперь передо мной снова стоит выбор: позволить девчонке дотронуться до моей жизни или уничтожить ее. Просто оставив на улице.

Лифт открывается. Её вижу сразу. Сидит на холодном мраморе, свернувшись, как брошенный щенок. Ещё есть шанс развернуться и оставить её. Но я иду. Плавно, без спешки, как палач к своей жертве. Каждый шаг — это ярость, это холодное, чёткое осознание того, что она сделала. Воровка.

— Вставай! — мой голос разрезает воздух. Она вскидывает голову, её глаза полны страха. Но она молчит. И это злит меня ещё больше.

— Я сказал, вставай! — повторяю, приближаясь к ней.

Она медленно встаёт, не смея смотреть на меня. Я вижу, как дрожат её руки, как её ноги едва держат хрупкое тело.

— Ты думала, что можешь просто взять мои деньги? — рычу я, хватая её за запястье и сжимаю так, что она задыхаясь, смотрит на меня. — И свалить?

Она пытается что-то сказать, но слова застревают у неё в горле. Мне плевать. Я отпускаю её руку и толкаю в плечо.

— Ты украла. Я мог бы сломать все твои пальцы…

Она сжимается, но продолжает смотреть на меня, не отводя глаз. В её взгляде больше нет слёз, только какая-то упрямая решимость. И это меня убивает ещё больше.

— Я не воровала… я хотела купить… кастрюлю, еду… — шепчет она, её голос тонет в тишине подъезда.

— Кастрюлю? — повторяю я с усмешкой. — Ты что, считаешь меня идиотом?

Она медлит, а потом поднимает глаза на меня.

— Я… я хотела сделать что-то хорошее… для тебя.

Чёртова ложь! Я хочу увидеть в её глазах вину, страх. Хочу, чтобы она просила прощения, умоляла меня не бросать её. Но её глаза — это бездна, в которой нет страха. Только это странное, непонятное чувство. Упрямство.

Хватаю её за руку и резко дергаю к себе. Хватка крепкая, жестокая.

— Ты идёшь со мной, но запомни раз и навсегда — ты не тронешь больше ни копейки в этом доме, ни одной чёртовой вещи без спроса, поняла? Если я узнаю, что ты хоть раз снова полезла в мое, я тебе руки оторву. И это не угроза, это обещание.

Она кивнула, едва сдерживая дрожь. Но на её лице не было страха, только… решимость? Меня это снова выбивает из колеи. Какого хрена она не боится? Я поворачиваюсь, тащу её обратно в квартиру. Ясно, что ей некуда идти, но и терпеть её больше нет желания. Надо было вышвырнуть её окончательно. Мы возвращаемся в лифт. Я чувствую, как она стоит рядом, прижавшись к стене, её плечи дрожат, но она не издаёт ни звука. Этот лифт будто тянется вечность. Моё терпение на грани. Я хочу её выбросить снова, но что-то удерживает. Проклятая, маленькая девчонка! Когда двери лифта открываются, я резко толкаю её вперёд. Она делает шаг внутрь квартиры, не поднимая головы. Тишина окутывает нас, как тяжёлое одеяло. Я чувствую, что мои нервы натянуты до предела. Её присутствие здесь — это как взрывная бомба. И я не хочу быть рядом, когда она взорвётся.

— Ты можешь остаться, но… — говорю я почти рыча. — Ты не лезешь в мою жизнь. Не трогаешь мои вещи. Я не хочу тебя видеть. Ясно? Ты для меня — никто. Просто гостья. Не больше. И знай, что я избавлюсь от тебя как только появится такая возможность.

Она кивает, не осмеливаясь смотреть мне в глаза. Её руки дрожат, и я чувствую, как внутри меня что-то ломается, но не могу позволить этому вырваться наружу. Она для меня никто. Никто. «Она ребенок…беззащитный, маленький, брошенный всеми ребенок. Она так похожа на тебя самого когда-то…». Приказываю внутреннему голосу закрыть пасть.

— Пошла! — рычу я, указывая на её комнату, будто это клетка, в которую я готов запереть её навсегда. Она подчиняется, как дрессированное животное, но что-то в её походке, в её упрямо сжатых губах снова меня злит. Почему она не боится? Почему не просит пощады, не лезет ко мне с мольбами? Тишина между нами тяжела, как бетонные плиты, давит и давит. Я ощущаю, как эта тишина вытягивает из меня последние силы. Она скрывается за дверью своей комнаты, и я резко захлопываю её за ней. Остаюсь один, в пустом холодном коридоре. И впервые за долгое время чувствую себя полностью обезоруженным. Стою, опираясь на стену, как будто меня ударили в живот. Ненавижу это. Ненавижу чувствовать, что я больше не контролирую ситуацию. Чёрт возьми, да как она умудрилась пробить этот ледяной щит? Я пытаюсь представить её лицо, когда она кралась к двери, когда маленькими пальцами вытаскивала деньги, но не могу. Не могу представить её воровкой. Перед глазами стоит только её взгляд. Этот упрямый, безумный, полный решимости взгляд, с которым она смотрела на меня в лифте. В нём не было страха, не было вины, только тихая боль и… что-то ещё. И это «что-то» разрывает меня изнутри. Я принял решение. Чёрт с ним, с этой её кастрюлей. Пусть остаётся, но у неё не будет никаких привилегий. Она должна знать, что я — не её спаситель, не тот, кто будет давать ей шанс за шансом. Я — Монгол. Наёмник. И это не место для слабаков. Я падаю на диван, закрывая лицо руками. В голове снова всплывают картины из прошлого, которые я не могу стереть, как бы ни пытался. Приёмная мать… её холодные пальцы на моей коже, её жадные прикосновения. Этот мерзкий запах дешёвых духов и дешёвого алкоголя. Она всегда находила меня. Всегда. Её руки, словно щупальца, хватали за волосы, за шею, за всё, что только можно. Я был ребёнком, связанным страхом и ненавистью, но даже ненависть не могла спасти меня от неё.

— Ты мой, — её голос, обжигающий, как кислота. Она всегда повторяла это, каждый раз, когда запирала дверь, чтобы никто не слышал моих криков. Но даже стены не могли скрыть боль, которую она причиняла. Сначала я сопротивлялся, а потом… потом просто сдался. Она сломала меня. И ломала до те пор пока мое тело не омертвело…Пока не перестало отвечать на ее прикосновения, на ее садистские выходки, на извращенные пытки. У меня просто не вставал…Она пыталась несколько раз. Упорно. Била до мяса, жгла окурками, морила голодом. Но я больше ее не удовлетворял. Впрочем…Не только ее. Больше я никого и никогда не мог бы удовлетворить.

И с тех пор… я не могу позволить никому больше коснуться меня. Никому. Эти воспоминания тянутся за мной, как цепи, ржавые и гнилые, но всё ещё крепкие. Каждая женщина, которая пыталась подойти ближе, видела этот щит, этот ледяной барьер. И уходила.