Ульяна Соболева – Макс. Дьявол в клетке (страница 8)

— Позовите, — повторил он жёстче. — Или мне самому крикнуть?

Я встала. Ноги держали плохо — будто ватные. Подошла к двери. Взялась за ручку.

— Марина Андреевна.

Обернулась.

Он смотрел на меня — и в его глазах снова было это. Тёмное. Опасное. Затягивающее.

— Завтра наденьте то платье. Серое. Которое было на вас вчера.

Кровь бросилась в лицо. Я выскочила в коридор.

Захлопнула дверь.

Прислонилась к стене — и поняла, что задыхаюсь. Сердце грохотало так, что наверняка было слышно на весь корпус.

Руки тряслись.

А между ног — господи, стыдно признаться даже себе — пульсировало что-то горячее, требовательное, забытое. Что ты со мной делаешь, Максим Князев?

Что, чёрт возьми, ты со мной делаешь?

Я курила на парковке, прислонившись к машине. Руки всё ещё дрожали. Сигарета прыгала между пальцами.

Он меня сломал. За двадцать минут — разрушил всё, что я выстраивала годами. Стены, защиты, маски. Посмотрел своими ледяными глазами — и увидел. Всё увидел. Всё, что я прятала.

***

Вечером Игорь пришёл поздно. Пахло чужими духами — сладкими, приторными. Я уже знала этот запах.

— Ужинать будешь?

— Нет. Поел.

С ней. Поел с ней. Или не только поел.

Раньше это болело. Теперь — пустота.

Но сегодня что-то было иначе.

Я смотрела на Игоря — на его дорогой костюм, на его холодное лицо — и думала о другом мужчине. В тюремной робе. С наручниками на запястьях. С усмешкой хищника и глазами, в которых тонешь.

«Вы в клетке. Как и я».

Да.

Но, может быть, впервые за десять лет — я хочу выбраться. Игорь ушёл в кабинет. Я достала вино. Выпила бокал. Потом второй. Потом пошла в спальню.

Открыла шкаф. Серое платье висело на вешалке. Строгое, чуть ниже колена. Ничего особенного.

Я провела пальцами по ткани.

Глава 4

Марина

Я надела платье.

Стояла перед зеркалом в шесть утра и ненавидела себя за это. За то, что послушалась. За то, что всю ночь думала о его словах. За то, что сейчас кручусь перед зеркалом, как девочка перед первым свиданием.

Тебе тридцать пять, Марина. Ты замужем. Он — заключённый. Ему двадцать один год, господи боже. Он годится тебе в младшие братья.

Но платье всё равно надела.

Серая ткань скользила по телу, как прохладная вода. Обнимала талию, подчёркивала бёдра. Ничего вызывающего — и всё равно в нём я чувствовала себя другой. Не женой Игоря. Не психологом. Женщиной.

Той, которую он видит.

Той, которую он хочет видеть.

Дорога до колонии показалась бесконечной. Я вцепилась в руль, пытаясь унять дрожь в руках. Пальцы были ледяными, а внутри — там, где-то под рёбрами — разгорался пожар. Предвкушение. Страх. Что-то третье, чему я боялась дать название.

Кабинет. Стол. Стул. Зарешечённое окно с видом на серый плац. Я разложила бумаги, включила диктофон. Руки дрожали так, что пришлось сцепить пальцы в замок.

Без пяти девять.

Шаги в коридоре. Тяжёлые, уверенные.

Моё сердце остановилось — и рвануло с места, как бешеное.

Дверь открылась.

Он вошёл — и я забыла, как дышать.

Каждый раз — как в первый. Каждый раз он бьёт под дых одним своим присутствием.

Он вошёл — и заполнил собой всё пространство. Не физически. Как-то иначе. Будто воздух сгустился вокруг него, будто свет потускнел, оставив только его — в центре, в фокусе, единственное, на что можно смотреть.

Охранники рядом с ним казались мелкими, незначительными. Он двигался иначе, чем они — текуче, хищно, как зверь, который знает каждый мускул своего тела. Тюремная роба — мешковатая, бесформенная — на нём смотрелась почти неприлично. Ткань натягивалась на широких плечах, обрисовывала рельеф груди, когда он дышал.

А он дышал глубоко, медленно. Будто наслаждался воздухом. Будто наслаждался моментом.

Его лицо... Господи, это лицо.

Двадцать один год — но ничего мальчишеского. Скулы — острые, будто вырезанные из камня. Челюсть — тяжёлая, квадратная, с тёмной щетиной, которая делала его старше. Губы — чувственные, чуть припухшие, с изломом в углу, который намекал на усмешку даже когда он не улыбался. Нос — прямой, с едва заметной горбинкой, будто когда-то был сломан. Шрам над левой бровью — тонкий, белёсый на загорелой коже.

И глаза.

Светлые. Прозрачные. Цвета зимнего неба над замёрзшей рекой.

Глаза, в которых можно утонуть.

Чёрный омут, затянутый тонким льдом. Ступишь — провалишься. Провалишься — не выберешься.

Он сел на стул. Позволил приковать себя к столу — лениво, снисходительно, будто делал одолжение. Мышцы на предплечьях перекатились под кожей, когда он положил руки на столешницу. Руки — большие, с широкими ладонями и длинными пальцами. Костяшки — сбитые, со следами старых шрамов. Руки, которые убивали.

Руки, о которых я думала всю ночь.

Охранники вышли. Дверь закрылась.

Мы одни.

И только тогда он поднял глаза.

На меня.

Медленно. С ног. Выше. Ещё выше. Колени. Бёдра. Талия. Грудь — он задержался там на секунду дольше, и я почувствовала, как твердеют соски под тканью платья. Шея. Губы. Глаза.

— Умница.

Одно слово.

Он произнёс его низко, глубоко, так что вибрация прошла по моему позвоночнику, как волна. Голос у него был... невозможный. Хриплый, бархатный, с ленивыми интонациями человека, который знает, что его будут слушать. Голос, от которого хотелось закрыть глаза и просто плыть по течению.

Я почувствовала, как жар разливается по телу. Щёки горели. Шея горела. Грудь под платьем горела.

— Доброе утро, — выдавила я.