Ульяна Соболева – Лиат. Плененная смертью (страница 4)

Крог побледнел под серой кожей и опустил взгляд.

— Нет, Повелитель.

— Тогда убирайся, пока ещё способен унести свою.

Он попятился. Целители подхватили его, поволокли прочь, оставляя на земле густую тёмную кровь. Я повернулся к Лиат. Она смотрела не на орка — на меня. В её глазах было слишком много понимания, и мне захотелось ударить её только за это.

— Как трогательно, — сказала она. — Спас свою собаку от другой собаки.

— Я спас его. Если бы он тебя ударил, мне пришлось бы вырвать ему сердце.

— Разумеется. Не из ревности же.

— Из хозяйственности. Ненавижу, когда портят мои вещи.

Я снова пошёл, но цепь не натянулась. Лиат стояла на месте.

— Что теперь?

— Я устала.

Два простых слова, и в них впервые не было сарказма. Я обернулся. Она побледнела, губы стали почти белыми, под глазами залегли тени. Тонкие пальцы сжались на ткани возле живота. Что-то внутри меня дрогнуло, но я раздавил это прежде, чем оно успело превратиться в жалость.

— Раньше ты могла часами наблюдать за боями.

— Раньше меня почти семь дней не резал на части обезумевший ублюдок.

Имя Альгоса она не произнесла. Оно и не требовалось: я видел пустые ложа когтей, распухшее запястье, тёмные разводы над повреждёнными рёбрами, воспалённые порезы и след укуса на шее, от которого по коже ползли тонкие серые жилки. Увидел — и на несколько мгновений перестал помнить, что решил ненавидеть; во мне осталось только желание найти палача и заставить его назвать каждую рану прежде, чем он умрёт.

На Лиат всё ещё висели белые лохмотья обряда Ванитаса, а на пальце темнел свежий порез от уже раздавленного ободка — не след законного союза и не доказательство согласия, всего лишь рана от золота, которым он пытался присвоить уже замужнюю женщину.

Я знал это и всё равно позволил ревности войти под рёбра: правду она не делала легче, только лишала меня удобного оправдания.

— Ты выжила.

— Какое разочарование.

— Пока нет.

Я подошёл и намотал цепь на кулак. Она решила, что снова потащу, и вскинула подбородок. Вместо этого я подхватил её под колени и поднял на руки.

Лиат окаменела. Её лицо оказалось возле моего, волосы коснулись шеи, знакомый запах проник в лёгкие. На миг я сам потерял равновесие, будто держал не истощённую женщину, а всю тяжесть прошлого.

— Отпусти.

— Ты хотела, чтобы я таскал рабыню на руках. Наслаждайся романтикой.

— Я скорее сгнию здесь.

— Обязательно сгниёшь. Но в моей постели.

Она ударила меня ладонью по лицу. Голова дёрнулась, на губе выступила кровь. Воины вокруг замерли. Я посмотрел на неё. Лиат тоже поняла, что сделала, но страха не показала. Только тяжело дышала, и её грудь касалась моей при каждом вдохе.

— Ещё раз, — предложил я.

— Ты сегодня слишком часто напрашиваешься.

— Потому что только так ты умеешь прикасаться ко мне после того, что устроил Ванитас?

Она побледнела ещё сильнее. Я понёс её в шатёр совета, чувствуя, как цепь покачивается между нами. Лиат не обняла меня за шею; держала руки прижатыми к груди, бережно защищая сломанное запястье, будто моё прикосновение могло превратить чужой насильственный знак в её собственную вину.

Внутри уже собрались командиры. На столе лежали карты, отмеченные позиции войск Аша, крепости, переправы и тайные проходы. Увидев Лиат у меня на руках, они поднялись. Я поставил её на ноги возле своего кресла и пристегнул цепь к подлокотнику.

— Садись, — приказал я.

— Куда? На пол?

— Ты быстро учишься.

— А ты медленно. Если хочешь узнать планы отца, попробуй спросить. Вдруг я растрогаюсь от твоей вежливости.

— Мне не нужны ответы. Мне нужно, чтобы Аш думал, будто ты их дала.

Она замерла. Вот теперь я видел настоящий страх. Не за себя — за отца. Лиат могла позволить разорвать собственное тело, но одна мысль о том, что Аш усомнится в ней, ломала сильнее пыток.

— Он не поверит.

Я уже видел её правду в памяти Эйнстрема: страх за семью, расчёт, отчаяние, готовность отдать себя, лишь бы выиграть для остальных несколько часов. Видел и знал, что Ванитас не стал её выбором; но знание не отвечало на единственный вопрос, от которого внутри выл забытый мальчишка: почему среди тех, кого она спасала, снова не оказалось меня.

— Ты выбрала семью, — сказал я за неё, не дав солгать. — Я знаю. Хочу понять другое: почему ты решила, что спасать их нужно без меня и ценой себя.

— Так называется то, чего у тебя никогда не было и уже не будет. Слова вошли без оружия и содрали мясо с костей. Я вцепился в её подбородок, заставил посмотреть на карту и указал на поселения Аша: если он не придёт, они будут гореть одно за другим, а когда придёт — она увидит, как я вырываю сердце её семьи. Лиат не отвела глаз, только одна слеза скатилась мне на руку. Кожа оказалась слишком горячей; яд или лихорадка обожгли пальцы, и я едва не отдёрнул их, потому что этот жар требовал лекаря, а не ещё одного допроса.

— Он уничтожит тебя, — прошептала Лиат. Голос дрожал, но в глазах вспыхнул огонь. — И я буду смотреть.

— Нет, Кареглазая. Смотреть будет он.

Я выпрямился и обратился к командирам:

— С этого дня она присутствует на каждом совете. Не скрывайте при ней ничего. Пусть запоминает численность, маршруты, слабые места. Пусть верит, что однажды сумеет сбежать и всё рассказать отцу.

Лиат подняла на меня ошеломлённый взгляд.

— Зачем?

— Потому что каждую ночь планы будут меняться. А когда ты всё-таки побежишь к Ашу, то сама приведёшь его войска в могилу.

Она рванулась ко мне, но короткая цепь опрокинула её на колени. Ладони ударились о край стола. Карты сдвинулись, несколько фигурок упали на пол.

Лиат смотрела снизу вверх, и по её лицу текли слёзы. Не от боли и не от унижения. От ужаса перед тем, что её любовь к отцу превратят в оружие против него.

— Я никогда от тебя не побегу, — сказала она. — Я останусь рядом, пока не найду способ убить.

— Вот и хорошо.

Я наклонился и вытер большим пальцем слезу возле её губ.

— Значит, мне не придётся снова тебя искать.

Она хотела укусить. Я успел убрать руку, но по выражению её лица понял: рано или поздно она всё-таки вцепится в неё зубами. От этой мысли по телу прошла горячая дрожь.

Совет пришлось оборвать меньше чем через полчаса. Лиат сидела возле моего кресла, укутанная плащом, и успела заметить слабость в западном построении раньше двух командиров, но затем дыхание стало мелким, на висках выступил пот, а рука сама легла на воспалённый бок. Я распустил остальных прежде, чем она упала, сделав вид, будто решение продиктовано картой, а не страхом за женщину, которую только что назвал пленной.

К концу совета Лиат перестала язвить. Её дыхание стало слишком тихим, голова склонилась. Она уснула, сидя на полу, всё ещё сжимая пальцы на цепи. Я смотрел на неё дольше, чем следовало. Один из командиров заметил:

— Она ослабла, Повелитель. Возможно, стоит приказать целителю…

— Я не спрашивал.

Он замолчал. Я поднял Лиат на руки. Во сне она тихо застонала и прижала ладонь к животу, будто защищая старую рану. Её лицо смягчилось, стало почти прежним. Моей Кареглазой. Моей женщиной. Моей погибелью.

Я отнёс её в свой шатёр и положил возле кровати, на расстеленные шкуры. Пристегнул цепь к металлическому кольцу в полу. Лиат не проснулась. Слишком слабая. Слишком худая.

Моя ненависть требовала, чтобы она страдала, но от вида выступающих ключиц и запавших щёк внутри поднималась ярость уже на тех, кто посмел довести её до этого состояния раньше меня. Я позвал стражника.

— Принеси еду.

— Для пленницы?