Ульяна Соболева – Измена. Ничего не вернуть (страница 6)

Ночь пришла. Долгая. Темная. Бесконечная.

Я не спала. Лежала с открытыми глазами, глядя в потолок. Считала трещины. Одна. Две. Три. Четыре. Пять.

Шесть — количество часов, что мой сын был мертв.

Семь — количество недель, оставшихся до предполагаемых родов.

Восемь — количество месяцев, что я носила его под сердцем.

Двенадцать — количество лет, что я прожила в иллюзии счастливого брака.

Ноль — количество причин жить дальше.

Дверь открылась. Медсестра — молодая, с добрым лицом.

— Алена Сергеевна, вам нужно поесть. Хоть немного.

— Не хочу.

— Но вам нужны силы. Организм пережил стресс, потерю крови...

— Оставьте меня.

— Может, я позвоню кому-то? Родственникам? Родителям?

Родители.

Мама. Папа. Они даже не знают. Не знают, что их внук умер. Не знают, что их дочь разрушена.

— Не надо, — прошептала я. — Не надо никому звонить. Я сама... потом... когда-нибудь...

Медсестра постояла еще немного, а потом тихо вышла.

Я снова осталась одна.

Одна с мертвой душой в мертвом теле.

Где-то в этом здании, на другом этаже, лежал мой сын. Холодный. Безжизненный. Один.

А я не могла даже пойти к нему. Прижать к груди. Согреть. Защитить.

Я ничего не могла.

Я была бессильна.

Как и моя любовь.

Как и моя вера.

Как и моя надежда.

Все умерло.

Все, кроме ненависти.

Она жила. Росла. Заполняла каждую клетку, каждую пору, каждый вздох.

Ненависть к Руслану.

Ненависть к Ольге.

Ненависть к этому миру.

И эта ненависть была единственным, что держало меня в сознании. Что не давало провалиться в безумие или смерть.

Я буду жить.

Буду жить назло.

Назло ему. Назло ей. Назло судьбе.

Буду жить ради Максима и Ани. Ради моих живых детей, которые не виноваты в том, что их отец — предатель.

Буду жить и помнить.

Помнить каждую секунду этой боли. Каждый миг этого унижения. Каждый вздох этой агонии.

И никогда, слышите, никогда не прощу.

Глава 4

Февраль в Зареченске был особенно жестоким.

Не морозным — мороз хотя бы красив, хотя бы чист. Февраль был сырым, промозглым, серым. Небо нависало свинцовой плитой, снег превращался в грязную кашу под ногами, ветер пробирал до костей. Это был месяц, когда хотелось просто лежать и ждать, когда же закончится эта бесконечная зима.

Я стояла на кладбище и смотрела на крошечный белый гробик.

Такой маленький. Для такого маленького человека, который даже не успел пожить.

Вокруг было человек двадцать. Мои родители — мама рыдала навзрыд, уткнувшись в плечо отца. Папа стоял с каменным лицом, сжав челюсти так, что желваки ходили ходуном. Несколько коллег Руслана, пришедших из вежливости. Соседи. Светлана Петровна, мать Руслана, в черном пальто, с лицом цвета мела.

И Руслан.

Он стоял с другой стороны могилы. В черном костюме, с красными, воспаленными глазами. Смотрел на гроб, потом на меня, потом снова на гроб. Губы шевелились — молитва? Или просто бессмысленный шепот?

Я не знала. И не хотела знать.

Дети остались дома. Максим и Аня. Я не могла привести их сюда. Не могла показать им, как хоронят их брата. Они еще не понимали. Мама сказала, что братик "улетел на небо к ангелам". Аня кивала, но глаза были полны слез. Максим молчал. Просто молчал, закрывшись в своей комнате.

Они чувствовали. Дети всегда чувствуют, когда мир рушится.

Священник говорил. Монотонно. Размеренно. Слова о душе, о рае, о том, что младенцы — это ангелы, которых Бог забирает к себе.

Я не слушала.

Смотрела на гроб и думала: там лежит мой сын. У которого даже имени нет. Который должен был родиться через месяц. Который должен был расти, смеяться, делать первые шаги, говорить первые слова.

А вместо этого он лежит в холодной земле. В феврале. В самом мерзком месяце года.

— ...земля еси, и в землю отыдеши... — голос священника.

Гроб начали опускать.

Мама зарыдала громче. Светлана Петровна закрыла лицо руками. Кто-то из женщин тихо всхлипывал.

А я стояла и не чувствовала ничего. Пустота. Абсолютная. Как будто внутри меня была черная дыра, которая поглотила все эмоции, оставив лишь ледяной вакуум.

Руслан сделал шаг вперед. Взял горсть земли. Бросил в могилу. Звук — глухой, окончательный — отдался в моей груди.

Потом он посмотрел на меня. Долго. Умоляюще.

Я отвернулась.

Люди начали расходиться. Подходили, жали руку, бормотали соболезнования. "Держитесь". "Крепитесь". "Время лечит". Пустые слова. Красивые, правильные, абсолютно бессмысленные.

Руслан подошел ко мне. Я почувствовала его запах — тот самый, родной, который раньше успокаивал. Теперь он вызывал только тошноту.

— Алена, — голос его был хриплым, надломленным. — Прошу тебя. Нам нужно поговорить.