Ульяна Соболева – Измена. Ничего не вернуть (страница 3)
Лифт остановился на первом этаже. Двери открылись. Холл, полный людей – посетители клиники, врачи, медсестры. Все повернулись, глядя на беременную женщину, которая сидела на полу лифта и рыдала.
— Вам помочь? — какой-то мужчина в белом халате шагнул вперед, протягивая руку.
— Не надо, — я оттолкнула его руку, с трудом поднимаясь. — Я... я сама.
Вышла из лифта. Шла через холл, чувствуя на себе десятки взглядов. Сочувствующих. Любопытных. Безразличных. Охранник что-то спросил, но я прошла мимо, не слыша.
Выскочила на улицу.
Мороз ударил в лицо, обжег легкие. Минус пятнадцать. Я стояла в расстегнутом пуховике, и холод пробирал до костей, но я не чувствовала его. Внутри было холоднее. Намного холоднее.
Это был не удар. Это было распятие.
Меня пригвоздили к кресту предательства, и гвозди вбивали медленно, методично, чтобы я прочувствовала каждую секунду боли. Каждый миг агонии.
Такси. Мне нужно такси.
Я махнула рукой. Желтая машина остановилась рядом. Водитель – мужчина лет пятидесяти с усталым лицом – посмотрел на меня с тревогой.
— Девушка, вам точно нужно такси? Может, скорую лучше?
— Роддом, — прохрипела я, забираясь на заднее сиденье. — Городская больница номер один. Быстро!
— Рожаете? — он развернулся, глядя на меня с беспокойством.
— Быстро! — закричала я, и он вздрогнул, кивнул, нажал на газ.
Машина тронулась. Зареченск поплыл за окном – огни, счастливые лица прохожих с пакетами подарков. Город готовился к празднику. К Дню всех влюбленных
А я умирала.
Не физически. Хотя боль в животе становилась все сильнее, накатывая волнами, каждая из которых была хуже предыдущей. Нет. Я умирала иначе. Внутри. Там, где живет вера в людей. Где живет любовь. Где живет доверие.
Все это выжгло. Дотла. Испепелило, не оставив ничего, кроме пепла и пустоты.
Двенадцать лет. Двенадцать лет я строила этот мир. Наш мир. Кирпичик за кирпичиком. День за днем. Ночь за ночью. Я рожала его детей. Я ждала его из операционных. Я гладила его рубашки. Я готовила его любимые блюда. Я верила каждому его слову.
Каждому. Слову.
"Задерживаюсь на работе". Работа.
"Сложный пациент". Пациент.
"Консилиум". Консилиум.
А на самом деле – она. Ольга. С ее холодными глазами и торжествующей улыбкой. Сколько раз? Сколько раз, пока я готовила ужин, укладывала детей спать, гладила свой беременный живот, он был с ней?
Меня выворачивало наизнанку. Не от тошноты – от ненависти. Такой жгучей, такой всепоглощающей, что я чувствовала ее вкус на языке. Металлический. Горький. Вкус предательства.
— Девушка, вы как? Держитесь? — голос водителя дрожал. — Мы уже почти приехали.
Я не ответила. Не могла. Схватка накрыла новой волной, и я застонала, вцепившись в сиденье. Что-то теплое потекло по ногам. Воды? Кровь? Я не знала. Не хотела знать.
Ребенок.
Мой ребенок.
Наш ребенок.
Тот самый, который должен был стать венцом нашей любви. Символом нашей счастливой семьи. Он сейчас борется за жизнь, а я... Я привела его сюда. В эту боль. В это отчаяние. В этот ад.
— Прости, — прошептала я, гладя живот дрожащей рукой. — Прости меня, малыш...
Горло сжало. Я не могла говорить. Не могла дышать. Мурашки бежали вдоль позвоночника, тело выгнулось дугой от очередной схватки. Кости ломило, словно их выкручивали изнутри. В горле пересохло так, что каждый вдох обжигал.
Машина резко затормозила.
— Приехали! Роддом! — водитель выскочил, распахнул дверь, протянул мне руку. — Давайте, я помогу!
Я попыталась встать, но ноги подкосились. Он подхватил меня под руку, почти тащил к входу в больницу. Автоматические двери распахнулись. Теплый воздух, запах медикаментов, белые стены.
— Помогите! — крикнул водитель. — У нее схватки! Роды!
Люди в белых халатах. Каталка. Меня положили, повезли по коридору. Яркий свет на потолке мелькал, мелькал, мелькал. Голоса. Вопросы.
— Как вас зовут?
— Срок беременности?
— Когда начались схватки?
— Есть ли хронические заболевания?
Я отвечала механически, не понимая, что говорю. Мозг работал на автопилоте, пока тело разрывалось на части.
Меня привезли в родовой зал. Переложили на кровать. Врач – женщина лет сорока с усталым, но добрым лицом – склонилась надо мной, щупая пульс.
— Алена Сергеевна, вы меня слышите?
Я кивнула.
— У вас начались преждевременные роды. Срок – тридцать пять недель. Это рано, но ребенок уже жизнеспособен. Мы сделаем все возможное, хорошо?
Жизнеспособен. Возможное. Хорошо.
Слова, которые должны были успокоить. Но я не чувствовала ничего. Только пустоту. Ледяную. Мертвую.
— Мужа вызвать? — спросила медсестра, доставая мой телефон из кармана пуховика.
— Нет! — я схватила ее за руку с такой силой, что она вскрикнула. — Нет. Никого не вызывайте. Никого!
— Но...
— Я сказала – никого!
Они переглянулись. Я видела в их глазах непонимание, сочувствие, тревогу. Но мне было все равно. Руслан не войдет в эту палату. Не коснется моей руки. Не увидит рождение нашего ребенка.
Нашего?
Уже не нашего. Моего. Только моего.
Схватка накрыла с новой силой, и я закричала. От боли. От отчаяния. От ненависти, которая клокотала внутри, разрывая меня на части.
Где-то в глубине сознания промелькнула мысль – а может, это правильно? Может, это наказание? За мою слепоту. За мою глупость. За то, что я не видела, не чувствовала, не понимала.
Мы были как хрустальный шар, полный света и обещаний. А теперь этот шар лежал разбитым вдребезги, и его осколки резали меня изнутри, не оставляя ничего живого.
— Тужьтесь! — командовала врач. — Еще! Еще раз!
Я тужилась. Из последних сил. Не ради себя. Ради ребенка. Ради того крошечного существа, которое не виновато в том, что его отец – предатель, а мать – слепая дура.
Боль достигла апогея. Я чувствовала, как разрывается, как жизнь утекает из меня. Но я не сдавалась. Я боролась. За него. За свою последнюю надежду.
И вдруг – тишина.
Оглушающая. Мертвая. Абсолютная.
Я услышала свое дыхание. Учащенное. Хриплое.