Ульяна Соболева – Измена. На острие любви (страница 9)

— Делайте что можете. Лежите, ешьте, не нервничайте.

Не нервничайте. Пятнадцать лет срока. Ребёнка заберут. Муж предал. Жизнь кончена.

Не нервничайте.

— Когда роды? — спросила я.

— Через месяц-полтора. Может, раньше. Малыш торопится.

Малыш торопится.

Алёша. Мой маленький Алёша. Он спешил в мир, который не ждал его. В мир, который отнимет его у матери раньше, чем он научится ходить.

Ночью я лежала на жёсткой кровати и смотрела в потолок. Трещины. Пятна. Облупившаяся краска.

— Прости, что так вышло, — шептала я животу. — Прости, маленький. Ты заслуживал другого. Нормального дома. Отца, который тебя любит. Мать, которая не за решёткой.

Алёша толкнулся. Слабо, еле заметно.

— Но я буду бороться, — продолжала я. — Слышишь? Я не сдамся. Мы выберемся. Как-нибудь, когда-нибудь. Мы будем вместе.

Я обещаю.

Слёзы текли по вискам — в подушку, которая провоняла чужим потом и хлоркой. Я плакала беззвучно, как научилась в детдоме. Слабых бьют. Слабых не жалеют.

Но здесь, в темноте, одна — я позволила себе быть слабой. Один раз. Последний.

Утром я встану. Надену броню. Буду есть, дышать, жить — ради него.

А сейчас — можно плакать.

Можно.

Знаете, чего я не понимала раньше?

Что любовь — это не только свет. Это ещё и тень, которую она отбрасывает. Чем ярче свет — тем темнее тень.

Я любила его так сильно, что ослепла. Не видела очевидного. Не замечала ненависти свекрови, холодных взглядов Элины, трещин в нашем идеальном мире.

Любовь сделала меня слепой.

Предательство — зрячей.

Теперь я видела всё. Чётко, ясно, безжалостно. Как под рентгеном.

Я видела, как устроен этот мир. Деньги, связи, власть — вот что имеет значение. Не любовь. Не честность. Не верность.

Зинаида купила экспертизу, прокурора, судью. Эдуард Крашевский — отец Элины — наверняка помог. У него медиахолдинг, связи в прокуратуре. Для таких, как он, уничтожить сироту из детдома — всё равно что муху прихлопнуть.

А Саша... Саша просто позволил.

Он не пришёл на суд. Не нанял адвоката. Не попытался разобраться.

Он поверил им, а не мне.

И это — больнее всего.

Не тюрьма. Не пятнадцать лет. Не то, что заберут ребёнка.

То, что он — не пришёл.

Дни в санчасти.

Я ела — через силу, для Алёши. Спала — урывками, просыпаясь от кошмаров. Лежала — часами, глядя в потолок, считая трещины.

Их было сто сорок семь. Я знала каждую.

Марго прислала записку — через санитарку, которая за сигареты делала что угодно. «Держись, куколка. Ты сильнее, чем думаешь».

Сильнее.

Детдомовские — сильные. Нас жизнь закалила раньше, чем мы научились ходить. Мы умеем терпеть боль, глотать слёзы, вставать после ударов.

Но эта боль... эта боль была другой.

Она не била — она выедала изнутри. Медленно, методично, день за днём.

Я думала о нём. Постоянно. Против воли.

Что он делает сейчас? Спит с ней — с Элиной? Смеётся над завтраком? Забыл моё лицо?

Помнит ли он, как я пахну? Как звучит мой голос? Как я закидываю ногу на него во сне?

Помнит ли он хоть что-то — или я уже стёрта, как ошибка, как случайная клякса на безупречном холсте его жизни?

От этих мыслей хотелось выть. Царапать стены. Биться головой о железную спинку кровати.

Но я не делала этого.

Ради Алёши.

Он толкался — всё реже, всё слабее. Ему оставалось немного. Скоро он появится на свет — здесь, в тюремной больнице, под лампами дневного света, в руках врача, который принял сотни таких детей.

И его заберут.

А я — останусь.

Пятнадцать лет.

Как это пережить? Как проснуться утром и знать, что твой ребёнок — где-то, без тебя, среди чужих людей?

Как вообще жить после этого?

Я не знала тогда, что жизнь готовила мне удар ещё страшнее.

Что Алёшу не заберут в детдом.

Что он не доживёт до этого.

Что через три недели я буду держать его — маленького, синеватого, с глазами цвета серого неба — и считать секунды.

Шестнадцать минут.

Вся его жизнь — шестнадцать минут.

Но в те дни, в санчасти, я ещё не знала. Ещё надеялась. Ещё строила планы — как буду бороться за него, как добьюсь права на свидания, как выйду раньше за хорошее поведение.

Надежда — жестокая вещь.

Она держит тебя на плаву, когда нужно утонуть.

Она заставляет дышать, когда нужно перестать.

Она обещает: всё будет хорошо, всё наладится, всё образуется.

А потом — бьёт. Наотмашь. Без предупреждения.

И ты падаешь.