Ульяна Соболева – Измена. На острие любви (страница 6)
— Не понимаю... — мой голос был чужим. Далёким. Мёртвым. — Это...
— Он подал на развод, — сказала Зинаида. Голос — ровный, почти ласковый. Так говорят с умирающими. — Бумаги у адвоката. Подпишешь — или нет, без разницы. Через полгода разведут автоматически.
— Нет.
— Да.
— Нет! Это неправда! Он любит меня! Я ношу его ребёнка!
Зинаида улыбнулась. Этой её улыбкой — тонкой, ядовитой, от которой хотелось содрать с себя кожу.
— Его ребёнка? — она склонила голову набок. — Милая, он всё знает. Мы все знаем. Твои измены. Твои кражи. Ты получила то, что заслужила.
— Я не изменяла! Я ничего не крала!
— Это расскажешь судье. Хотя вряд ли он поверит. Доказательства — железные. Подписи, счета, свидетели. Всё как полагается.
Она встала. Поправила пальто. Одёрнула перчатки — тонкие, кожаные, наверняка стоят больше, чем я зарабатывала за месяц.
— Я предупреждала его, — сказала она. — С самого начала. Детдомовская кровь. Нищета. Безродность. Это в генах, это не вытравишь. Ты можешь надеть дорогое платье, жить в хорошей квартире, но внутри ты всегда останешься тем, что есть. Грязью. Которая липнет к чужим ботинкам.
Я молчала. Не могла говорить. Горло сжалось так, что не проходил воздух.
— Не пиши ему больше, — добавила она уже от двери. — Он не читает. Я сжигаю твои письма, не распечатывая.
Она ушла.
Дверь закрылась.
Я осталась одна — с газетой, с его фотографией, с её рукой на его плече.
Говорят, у каждого человека есть предел.
Точка, после которой ломается что-то внутри. Хрустит, как кость. Рвётся, как сухожилие. Гаснет, как свет.
Я нашла свою точку в ту минуту.
Сидела в комнате для свиданий, смотрела на его улыбку — ту самую, которую любила, ради которой жила — и чувствовала, как что-то умирает внутри. Медленно, тихо, необратимо.
Он подал на развод.
Он знает о моих изменах.
Которых не было.
Он знает о моих кражах.
Которых не было.
Кто-то ему показал доказательства. Кто-то сплёл паутину лжи — идеальную, непробиваемую. И он поверил. Не мне — им. Не своей жене — чужим людям.
Он обещал: «Я никогда вас не предам».
Он обещал: «Ты от меня не избавишься».
Он обещал, обещал, обещал.
А обещания — это просто слова. Воздух. Ничто.
Меня вернули в камеру.
Марго посмотрела на моё лицо и ничего не спросила. Молча подвинулась, освобождая место на нарах. Молча протянула кружку с чаем — тёплым, почти горячим. Роскошь.
— Пей.
Я выпила. Не чувствуя вкуса. Не чувствуя ничего.
— Муж? — спросила она наконец.
— Бывший.
Одно слово. Короткое. Окончательное.
— Не придёт?
— Нет.
Она кивнула. Будто знала. Будто все здесь знали — с первого дня.
— Добро пожаловать в клуб, куколка.
Той ночью я лежала на нарах и смотрела в потолок.
Алёша толкался — слабо, тревожно. Будто чувствовал, что что-то изменилось. Что мама стала другой. Что мир стал другим.
— Прости, маленький, — прошептала я. — Прости, что так вышло.
Папы не будет. Папа нас бросил. Папа выбрал другую женщину — красивую, с хорошей фамилией, с нужными связями. Не сироту. Не детдомовку. Не грязь на его ботинках.
Зинаида была права. С самого начала была права.
Детдомовские не выбираются. Нас просто подпускают близко — поиграть в нормальную жизнь. А потом возвращают на место.
Я положила обе руки на живот. Почувствовала Алёшу — маленького, беззащитного. Моего. Единственного.
— Ничего, — сказала я вслух. — Справимся. Мы с тобой справимся. Нам никто не нужен. Слышишь? Только ты и я. Мы выберемся. Я обещаю.
Я обещаю.
Это были первые слова, которые я сказала без него. Без мысли о нём. Без надежды на него.
Первые слова новой жизни.
Страшной. Холодной. Но — моей.
Есть боль, от которой кричат.
Есть боль, от которой плачут.
А есть боль, от которой замолкают.
Я замолчала.
Но внутри — там, где раньше жила любовь — начало расти что-то другое. Тёмное, холодное, терпеливое.
Я ещё не знала ему имени.
Потом узнаю.
Ненависть.
Глава 3
Оксана
Тишина бывает разной.
Бывает тишина перед рассветом — мягкая, обещающая, полная надежды. Бывает тишина после грозы — усталая, очищенная, пахнущая озоном. Бывает тишина между двумя ударами сердца — короткая, как вздох.