Ульяна Соболева – Измена. На острие любви (страница 2)

— Детдомовская кровь, Сашенька. Это в генах. Она тебя обманет.

Я промолчала тогда. Я всегда молчала. Потому что боялась: если начну войну — потеряю его. Потому что верила: любовь победит. Растопит лёд. Исправит всё.

— Мама может подождать, — сказал Саша. — А ты — нет.

Он снова притянул меня к себе. И я позволила себе забыть. Холодные глаза свекрови, её улыбки-ножи, её слова, которые оставляли синяки на душе. Забыть всё — кроме его рук, его губ, его сердца, которое стучало напротив моего.

Вечером мы наряжали ёлку вместе.

Он доставал игрушки из коробки, я вешала. Иногда он подхватывал меня, поднимал — «тебе не дотянуться, воробей» — и я смеялась, болтая ногами в воздухе, вцепившись в его плечи.

— Осторожно! Живот!

— Я держу тебя. Всегда буду держать.

Мы зажгли гирлянду. Золотые огоньки отразились в его глазах, и я подумала: вот он, мой дом. Не квартира с высокими потолками. Не адрес в паспорте. Он. Этот человек. Его руки. Его голос. Его смех.

Я столько лет мечтала о доме. В детдоме рисовала его в тетрадке — окна, крыша, дым из трубы. Глупый детский рисунок. Я думала, дом — это стены.

Оказалось — это человек, который ждёт тебя. Это руки, в которые можно упасть. Это голос, который произносит твоё имя так, будто это молитва.

— Загадаем желание? — спросил он.

— Под Новый год загадывают, не сегодня.

— А я хочу сейчас.

Он взял мои руки. Сжал. Посмотрел в глаза — серьёзно, без улыбки.

— Я загадываю, чтобы мы были вместе. Всегда. Что бы ни случилось.

— Саш...

— Дай мне сказать. Я не поэт. Не умею красиво. Но ты — лучшее, что случилось в моей жизни. Ты и он. — Он коснулся моего живота. — Вы — мой мир. Моя семья. И я никогда, слышишь, никогда вас не предам.

Его голос не дрогнул. Он верил в свои слова. Я видела.

И я поверила тоже.

— Я тоже тебя люблю, — прошептала я. — Так сильно, что иногда больно дышать.

Он обнял меня. Крепко, до хруста. Я уткнулась носом в его шею, вдохнула — кедр, кожа, дом.

— Больно — это плохо, — сказал он. — Давай я буду любить за двоих, а ты — просто дыши.

Я засмеялась сквозь слёзы. Он вытер их большим пальцем.

— Почему ты плачешь, воробей?

— Потому что счастлива. Слишком счастлива. Так не бывает.

— Бывает. С нами — бывает.

Мы легли поздно.

Он обнял меня со спины, положил руку на живот. Алёша толкнулся — раз, другой, третий.

— Не спит, — прошептал Саша. — Весь в меня. Я тоже сова.

— А я жаворонок.

— Поэтому мы идеальны. Я буду вставать к нему ночью, а ты — утром.

— Договорились.

Он прижал меня крепче. Его дыхание грело шею.

— Оксана.

— М?

— Спасибо.

— За что?

— За то, что ты есть. За то, что выбрала меня. За него. За всё.

Я закрыла глаза. Слёзы снова потекли — тёплые, счастливые.

— Я люблю тебя, — сказала я.

— Я тебя тоже. Больше, чем ты знаешь.

Он уснул первым. А я лежала, слушала его дыхание, слушала тишину за окном — снежную, декабрьскую — и думала: это и есть счастье. Вот оно. Здесь и сейчас.

Алёша толкнулся под рёбрами. Я положила руку туда, где чувствовала его пятку — или локоть, или коленку, я ещё не научилась различать.

— Спи, маленький, — прошептала я. — Папа рядом. Мама рядом. Всё хорошо.

Всё хорошо.

Я уснула с улыбкой.

Тридцать первого декабря он повезёт меня смотреть детскую площадку. Мы будем пить шампанское под бой курантов. Загадаем желание — вместе, глядя друг другу в глаза.

А потом он уедет в командировку.

И всё изменится.

Но этой ночью — последней ночью моей прежней жизни — я этого не знала.

Я просто любила.

Разве этого мало?

Глава 2

Оксана

Есть звуки, которые меняют жизнь навсегда.

Первый крик ребёнка. Последний вздох умирающего. Три слова «я тебя люблю», сказанные нужным человеком в нужный момент.

И звонок в дверь в шесть утра.

Я проснулась от него рывком — так просыпаются от кошмара, с колотящимся сердцем и пересохшим горлом. За окном было темно. Московское январское утро — хуже ночи: чёрное, злое, с ледяным ветром, который выл в щелях старых рам.

Саша уехал вчера. Командировка в Питер, три дня. Поцеловал меня в лоб, потом в живот, сказал: «Ждите, скоро вернусь». Я смотрела из окна, как его машина выезжает со двора, и думала: три дня — это так много. Целая вечность без него.

Если бы я знала.

Звонок повторился. Длинный, настойчивый, требовательный.

Я села на кровати. Сердце колотилось где-то в горле. Кто приходит в шесть утра? Курьер? Нет, слишком рано. Соседи? Зачем?

Саша.

Может, он вернулся? Забыл ключи?