Ульяна Соболева – 110 кг (страница 4)

Она остановилась у двери, обернулась. В ее глазах я увидела холодную ненависть.

– Знаете что, Оля? Может, и к лучшему, что все произошло именно так. Теперь Антон сам увидит, какая вы. Озлобленная, истеричная, агрессивная. Он поймет, что правильно сделал, уйдя от вас.

Дверь захлопнулась за ней с оглушающим грохотом.

Я стояла посреди прихожей, тяжело дыша, и чувствовала, как из меня уходят последние силы. Адреналин схлынул, оставив после себя опустошение и жгучий стыд.

"Что я наделала? Боже, что я наделала?"

Ударить беременную женщину... Неважно, какая она стерва, неважно, что она разрушила мою жизнь. Я ударила беременную. Антон никогда мне этого не простит.

Телефон зазвонил через полчаса. На экране высветилось имя мужа.

– Алло? – Мой голос звучал хрипло.

– ОЛЬГА! – Он кричал так, что я отодвинула трубку от уха. – ТЫ СОВСЕМ СОШЛА С УМА?!

– Антон, я...

– ТЫ УДАРИЛА БЕРЕМЕННУЮ ЖЕНЩИНУ! БЕРЕМЕННУЮ! У НЕЕ СИНЯК НА ВСЮ ЩЕКУ!

Каждое его слово било больнее физического удара.

– Она... она оскорбляла наших детей, – попыталась оправдаться я.

– НАШИХ? – Его смех был полон яда. – Какие еще "наших"? Ты себя слышишь? Ты превратилась в озлобленную старуху! В базарную бабу!

Озлобленная старуха. Те же слова, что произнесла Алиса. Значит, он именно так обо мне и думал.

– Я защищала своих детей, – прошептала я.

– От чего? От правды? Оля, посмотри на себя! Ты растолстела, опустилась, превратилась в... в карикатуру на женщину! И теперь еще и дерешься! На тебя просто жалко смотреть!

Эти слова добили меня окончательно. "На тебя жалко смотреть." Мой муж, отец моих детей, человек, которого я любила больше жизни, сказал, что на меня жалко смотреть.

– Я собираю вещи, – продолжал он холодно. – И больше не вернусь в этот дом. Никогда. Ты сама все разрушила, Оля. Сама.

– Антон, пожалуйста... – Я плакала, не скрывая слез.

– Нет. Все кончено. Завтра утром придет курьер с документами на развод. Подпишешь без разговоров.

– А дети?

– Дети сами решат, с кем им жить. После того, что ты сегодня устроила, думаю, выбор будет очевиден.

Гудки. Он повесил трубку.

Я медленно опустилась на пол, прижимая телефон к груди. Все кончено. Двадцать два года брака, семья, будущее – все рухнуло за один день.

И знаете, что самое страшное? В глубине души я понимала, что он прав. Я действительно превратилась в то, что он описал. Толстую, озлобленную, потухшую женщину, которая утратила все то, что когда-то делало ее привлекательной.

"Но ведь я стала такой не только из-за себя, но и из-за тебя, – думала я сквозь слезы. – Ради наших детей, ради нашего дома, ради нашей семьи. Я пожертвовала собой ради вас всех. А теперь вы говорите, что это была ошибка?"

Может быть, и была. Может быть, самая большая ошибка в моей жизни – это то, что я перестала быть собой ради других.

Но исправить это было уже поздно. Слишком поздно.

За окном начинался дождь, и его капли по стеклу напоминали слезы. Мои слезы. Слезы женщины, которая только сегодня поняла, что прожила чужую жизнь.

И теперь мне предстояло учиться жить своей. Если я еще помню, как это делается.

Глава 4

От лица Оли

Утро встретило меня на полу в прихожей. Я так и не смогла подняться с того места, где рухнула после разговора с Антоном. Шею ломило от неудобной позы, в спине стреляло, а во рту был привкус горечи – словно я всю ночь жевала полынь.

Солнечный свет, пробивающийся сквозь окно, казался издевательски веселым. Как можно светить так ярко, когда чья-то жизнь лежит в руинах?

Я медленно села, разминая затекшие конечности, и взгляд упал на семейную фотографию в рамке на столике. Мы все вместе – я, Антон, Максим и Катя – на даче у моей мамы два года назад. Все улыбаются, все счастливы. Антон обнимает меня за плечи, и в его глазах нет того презрения, которое я видела вчера.

"Когда все изменилось? В какой момент я превратилась для него из любимой женщины в обузу?"

Мама... Боже, мама. Если бы она была жива, что бы сказала на все это? Наверное, как всегда: "Олечка, мужчины – они как дети. Нужно их прощать." Но мама не знала, на что способен "ребенок" Антон.

Я поднялась, чувствуя, как каждая мышца протестует против движения, и поплелась на кухню. Нужно было что-то съесть, хотя одна мысль о еде вызывала тошноту. Но организм требовал топлива для продолжения этого кошмара.

Открывая холодильник, я машинально глянула на магнитики с семейными фотографиями. Один из них привлек внимание – мы с мамой на крыльце ее дома в деревне. Дом, который она завещала мне. Дом, который мы продали год назад...

И тут меня ударило. Как молнией. Так сильно, что я схватилась за дверцу холодильника, чтобы не упасть.

Деньги от продажи маминого дома.

Пять миллионов рублей. Пять миллионов, которые должны были пойти на мое лечение – у меня уже год болели суставы, врачи подозревали артрит, но хорошие клиники стоили денег. Денег, которые лежали на нашем общем счету и... и которые Антон тратил на свою любовницу.

Руки тряслись, когда я включала ноутбук. Пароль от банка я знала – мы всегда делили все пополам. "Какая же я была наивная дура."

Выписка по счету загружалась мучительно долго. Каждая секунда растягивалась в вечность. И когда цифры появились на экране, мир вокруг меня покачнулся.

Остаток: 47 326 рублей.

Два миллиона превратились в сорок семь тысяч. За год. За год моей слепоты и доверия.

Дрожащими пальцами я стала прокручивать операции. И с каждой строчкой ужас нарастал как снежный ком.

"Ювелирный магазин 'Тиффани' – 180 000 рублей." "Ресторан 'Золотое руно' – 25 000 рублей." "Отель 'Ритц Карлтон' – 87 000 рублей." "Автосалон 'Премиум' – 450 000 рублей."

Страница за страницей. Месяц за месяцем. Мои мамины деньги – деньги от продажи дома, где я провела детство, где остались самые светлые воспоминания – уходили на рестораны, украшения, машины для его молодой любовницы.

Тошнота подкатила к горлу такой волной, что я едва успела добежать до туалета. Меня выворачивало так, словно организм пытался извергнуть не только содержимое желудка, но и всю эту боль, всю эту горечь предательства.

"Мамочка, прости меня. Прости, что не уберегла твои деньги. Прости, что доверилась этому подонку."

Слезы лились рекой, смешиваясь с рвотными массами. Я сидела на полу грязного туалета и рыдала – о маминых деньгах, о своем здоровье, о том, что теперь лечиться будет не на что.

Но хуже всего было другое. Хуже всего было понимание того, что Антон украл у меня не просто деньги. Он украл последнюю связь с мамой, последнюю возможность чувствовать ее заботу даже после смерти.

Когда приступ тошноты прошел, я медленно вернулась к компьютеру. Надо было увидеть все до конца. До самого дна этого предательства.

И тут я заметила странную регулярность. Каждое пятнадцатое число месяца со счета снималось ровно пятьдесят тысяч рублей. Переводом на карту, которой у меня не было.

Пятьдесят тысяч в месяц. Шестьсот тысяч в год. На что, черт возьми, он тратил такие деньги?

Я набрала номер банка, дождалась оператора.

– Добрый день, можете сказать, на какую карту переводились средства? – мой голос звучал удивительно спокойно.

– Секунду... Это карта, оформленная на Алису Дмитриевну Морову.

Алису Дмитриевну Морову.

Он содержал ее. На мои мамины деньги. Пятьдесят тысяч в месяц – больше, чем я получала, работая в школе.

Трубка выпала из рук, и я услышала собственный крик. Дикий, животный крик отчаяния и ярости. Он рвался из груди, раздирая горло, выворачивая душу наизнанку.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».