Ульяна Нижинская – Недетские сказки о смерти, сексе и конце света. Смыслы известных народных текстов (страница 2)
В кого оборачивается Боян? Он растекается мыслию (возможно, мысию – белкой) по древу, волком по земле и орлом под облаками. Свои сказания поэт сопровождает игрой на гуслях, и автор «Слова» сравнивает его пальцы с десятью соколами, а струны – с десятью лебедями. В этих сравнениях звучит глубокое почтение к певцу. И действительно, отношение к культуре исполнения и слушания песен в княжеской среде языческой Руси было особенным. Сегодня среди учёных принято считать, что Боян – это историческое лицо, он был придворным певцом ряда русских князей XI века.[15]
К сожалению, тех священных песен кощюнников нам никогда не услышать. Их поэтические тексты до нас не дошли. Христианство, вместе с которым пришла к нам письменность, видело в книге лишь орудие для распространения своей идеологии, поэтому о собирании и записывании басен не могло быть и речи. О том, что народная поэзия все же существовала, мы знаем из запретов, которые духовенство налагало на неё.[16]
Запреты запретами… Однако вековые традиции, видимо, не так-то просто было искоренить: народ продолжал сказывать басни во время труда, чтобы работа лучше спорилась, на пирах, чтобы душа раскрылась нараспашку в добрый час веселья, или перед сном грядущим. Так, в поучении XII века «Слово о богатом и убогом» рассказывается, как одному богачу слуги «бают и кощюнят», потешая его на разные лады, чтобы тот уснул.
Традиция сказывания басен перед сном жила и в более поздние времена. Басни любил слушать Иван Грозный, у его постели всегда находились три слепых старца-бахаря. Известен также сказочник Василия Шуйского – Иван. А у царя Михаила Фёдоровича сказителей было несколько: Клим Орефин, Пётр Сапогов, Богдан Путятин…[17] Их имена мы знаем благодаря подаркам, которые делались им по царскому распоряжению: «9 февраля 1614 года государев бахарь Клим Орефин получил 4 арш. сукна английского зелёного»; «в том же году мая 7… выдано жалованье другому бахарю, Петруше Тарасьеву Сапогову, 4 арш. сукна английского вишнёвого».[18]
Историк русской жизни Забелин сообщает, что «бахарь был почти необходимым лицом в каждом зажиточном доме», тем более в царских палатах.[19] Но вскоре сказка опять стала неугодной верхам. В 1649 году царь Алексей Михайлович Тишайший разослал своим воеводам указ. Отныне те, кто слушал и сказывал «сказки небывалые», нарекались опасными преступниками, ибо «кощунанием» губили они души свои и ближних. Сих преступников неукоснительно ожидала царская кара! Из отписок воевод видно, что данный указ действительно исполнялся.[20]
Да, суровую войну объявил Тишайший бахарям и скоморохам! А вот когда к власти пришёл Пётр I, сказка вновь вышла из подполья. «То, что отцу Петра казалось оскорблением религии, Пётр расценивал как одно из законных проявлений народной жизни, которое не только ничуть не оскорбляет религии, но вполне может уживаться с ней», – писал исследователь фольклора М. К. Азадовский.[21]
И так из века в век: сказку то запрещали, то разрешали. А если всё-таки она не подвергалась гонениям, то считалась вредной для воспитания детей. Взрослому же образованному человеку вообще негоже было читать или слушать эти народные небылицы! Сатирический журнал «Смесь» второй половины XVIII века сообщает, что родители, которые приучают своих детей к сказкам, «приуготовляют будущим их мужьям и жёнам досады…Тяжко мужу иметь жену, привыкшую к слушанию сказок».[22]
Что говорить, в этот период сказка считалась сущей безделицей, ценность которой усматривалась лишь в развлечении. Поэтому Д. И. Фонвизин в комедии «Недоросль» нещадно высмеивал пристрастие к сказкам Митрофанушки и Скотинина, говоря о необходимости просвещения дворянства. И только в следующем столетии Пушкин скажет: «Что за прелесть эти сказки, каждая есть поэма!» XIX век станет временем, когда из нелепой безделицы «побасёнка» превратится в истинную «драгоценность народной поэзии», – именно так о ней выскажется В. Г. Белинский. Но и тут всё будет не так гладко, как хотелось бы.
Любопытно, что сказками до XVII века называли вовсе не небылицы, а достоверные документы: деловые показания, речи свидетелей в суде, объявления и оглашения. К примеру: «В 1672 году, января 15, была сказана у посольского приказа сказка о поражении Стеньки Разина».[23] В значении «вымысел и враньё» сказки стали употребляться приблизительно в XVII–XVIII веках. Видимо, судебные и иные деловые документы были настолько лживыми, что люди стали приравнивать их к небылицам. Так сказка заменила собой устаревшую баснь.
Зная историю этих слов, многие читатели отныне не будут удивляться диалогам героев классических произведений. «Но позвольте прежде одну просьбу, – говорил Чичиков в «Мёртвых душах» Манилову, – как давно вы изволили подавать ревизскую сказку? Я хотел бы купить крестьян». То, что авантюрист подразумевает под сказками – документы народной переписи, а не забавные истории, думаю, теперь понятно всем.
Как сказку стали собирать и изучать
Русская народная душа – загадка. Особенно таковой она была для аристократии начала XIX века. С эпохи правления Екатерины II Россия находилась под флёром галломании – страстного увлечения всем французским. Лион диктовал моду, Вольтер властвовал над умами, а шампанское было обязательным условием великосветского застолья. Воспитанием дворянских детей занимались преимущественно французы. На сём заморском языке говорили не только в салонах, но и в тесном кругу домочадцев: французский ассоциировался с благородством и изысканностью, в то время как русская речь считалась «низкой», простолюдинной. Ею могли изъясняться лишь няньки, кухарки да кучера, то есть обслуживающий крепостной персонал.
Сложно представить, чтобы в такой атмосфере безумного торжества галломании кому-либо в голову пришла идея собирать и изучать русский фольклор. Пропасть между дворянством и крестьянством была огромной. С детства думающие и говорящие на чужом языке, дворяне в большинстве случаев были оторваны от родной культуры. Парадокс, но на процессе 1826 года многие декабристы давали показания на французском, а не на русском. Борясь за свободу своего народа, они плохо знали родную речь или вовсе ею не владели.
Так писал Пушкин в «Евгении Онегине», изображая картину своего времени.
Подражание всему французскому особенно было распространено в России во второй половине XVIII – первой половине XIX века. Конец галломании положил Николай I: в первый же день после восшествия на престол он поприветствовал своих подданных, сказав «доброе утро» по-русски. Отныне двор должен был говорить на родном языке. А иностранные граждане, приехавшие на службу в Россию, обязательно сдавали экзамен на знание русского.
Безусловно, царский указ сыграл большую роль в возвращении родной речи, хотя почва к этому подготавливалась уже давно прогрессивными общественными деятелями. Слепое пристрастие к чужим традициям и языку высмеивалось в журналах, в театральных постановках, в литературных произведениях. Проблема национальной самоидентификации, выраженная в вопросе: «Кто мы и откуда?», стала насущной для образованных умов того времени.
Немалую роль в обращении дворянства к своим истокам сыграл и сам народ. Многочисленные крестьянские бунты, война 1812 года вызывали всё больший интерес верхов к проблемам простого люда, к его быту, психологии и духовной жизни. В периодической печати тех лет систематически появляются статьи о народной поэзии, публикуются тексты песен и пословиц, описания народных праздников и обрядов.
К фольклору обращаются русские поэты и писатели. В 20–30-х годах выходят сказки Пушкина, знаменитым становится Гоголь своими «Вечерами на хуторе близ Диканьки», появляются сборники сказок Даля и «Конёк-Горбунок» Ершова.
Казалось бы, вот оно, время сказок пришло! Но цензура, как говорится, не дремлет. Даль за свои «Русские сказки казака Луганского» был отправлен в каталажку, а книга была изъята и уничтожена. «Конька-Горбунка» позволили напечатать только с купюрами: из произведения были вычеркнуты все сцены, которые казались сатирой в адрес царя или церкви. А потом и вовсе запретили «Конька» целиком. «Сказку о попе и о работнике его Балде» Пушкин даже и не пытался напечатать – знал: цензура не пропустит.
Это всё, что касается литературной сказки, – с народной дела обстояли не лучше. Причина тому – псевдофольклорные издания, в которых составители выдавали литературно обработанные тексты за подлинные. Так, в 1841 году вышел сборник известного этнографа и фольклориста И. П. Сахарова «Русские народные сказки». В предисловии к нему автор осуждает книжные сказки, «изуродованные поправками», и сказки «самодельные, выдаваемые людьми безграмотными за старину стародавнюю». Однако, как замечают исследователи, это не удержало его самого от «поправок» и «самоделок». Под видом народных сказок Сахаров публикует пересказы былин и собственную сочинённую сказку.[24]