Ульяна Муратова – Портал в Альтарьере (страница 2)
Я довольно оскалился, глядя, как в светло-серых глазах тухнет уверенность, уступая место испугу.
Что ж, вот теперь можно и поразвлечься.
Глава 2. Зоя
– Зоя! Зойка! Счастье-то какое!.. Поди сюда! – звала матушка.
– Иди, а не поди, – тихо пробормотала я, а потом громко крикнула: – Я на заднем дворе! Сейчас закончу и приду!
Долго ли свежевать кролика умеючи? Нет. Но старый Хрык покупал только идеально снятые шкурки, а чтоб такая получилась, надо расстараться. Вот я и старалась. Сегодня повезло – двух кролей словила. Значит, будет на что эрло́вки купить. А эрловка с кроличьим мясом и сушёным корнем лопуха – очень недурна. Гораздо вкуснее пустой воды.
– Зойка, ты не поверишь! – светилась матушка от счастья. – Помер он! Как есть помер! Весь город об том судачит!
– Мам, ты чего? – напряглась я и испуганно спросила: – Дед Абога́р помер?
– Да чего этому алкашу сделается? – беззлобно махнула рукой мать. – Батька твой помер, карон Альтар.
– Как помер? – удивлённо вытаращилась я. – То есть умер.
Дед Абога́р всегда поправлял, когда матушка козыряла сельскими словечками. Ей я бы ни за какие коврижки не призналась, но самой мне городской говор куда больше по нраву был. То есть нравился. Красивее он, что ли.
– Дак весь город судачит! – с воодушевлением принялась она рассказывать: – На дуэли его зашиб вусмерть столичный маг какой-то. Наконец доигрался, гнида знатная, поизмывался над какой-то аристократкой. Брат ейный и того, порешил Альтара.
– А, ну да, – хмыкнула я. – Как над простолюдинками годами измываться, так никто не рыпался. А как аристократку тронул, так сразу и прибили. Понятное дело.
– Хватит, что ли. Даже если и аристократка, говорят, год она у него в плену томилась. Такого, Зоя, никому не пожелаешь, даже врагу. Так что зубы не скаль. Зашибли Альтара, и то радость. Пусть земля ему будет кабальдиным навозом, – в сердцах пожелала матушка.
Я наконец закончила с последней шкуркой, споро натянула её на правилку и распрямилась в полный рост. Посмотрела на счастливую мать и спросила:
– Что, правда умер он?
– Помер, как есть помер, – закивала она.
Новость оседала в голове постепенно. Это что ж получается?.. Не надо больше прятаться? Не от кого? Может, в ученицы к кому можно пойти? Или на работу наконец устроиться? Перестать жить тенью матери?
У меня аж голова закружилась.
– Светлый день сегодня, Зоенька, – ласково сказала матушка и прослезилась.
Я ополоснула руки в ледяной воде, сняла фартук и повесила на сук. Долго смотрела на радостное лицо матушки, не в силах поверить, что весь этот кошмар наконец закончился, а потом попросила севшим голосом:
– Волосы мне обрежь.
– Зой, ты чего? – всполошилась она. – Нельзя ж так! А люди-то чего скажут? Не пристало девке стриженой ходить.
– Ненавижу эти патлы, – ответила я, не желая ввязываться в спор, старый как мир. – Договаривались же.
– Зой, ну пусть бы отрасли сначала свои.
– А разница? Корни лиловые полезут, всё одно догадаются все. Лучше уж сразу состричь.
– Зой, ну жалко же…
Волосы – вечная причина раздора. Хоть я и понимала, что красить их надо и что без этого моё происхождение видно за версту, как Льику на ясном ночном небе, но всё равно ненавидела эти чёрные бустылы́, в которые превращались волосы после покраски чернилами. Будто стог гнилого сена на голову напялила и ходишь.
– Нет, мам. Если ты не обстрижёшь, то я наголо обреюсь. Ещё хуже будет.
Она горестно вздохнула и сдалась. Знала, что спорить со мной бесполезно и вечно сетовала на моё упрямство. Но уж что родилось, то и выросло.
– Зой, дак, может, про наследство чего узнать, а? – заискивающе спросила матушка, прижимая натруженные руки к животу. – Дед Абогар вечно говорит об наследствах всяких. Мож, и тебе б чего перепало, раз других детей у отца твоего нет.
– Ничего нам от него не надо! – вспылила я. – Ты же знаешь, что меня его прихвостни чуть не поймали!
– Так-то оно так, но теперь-то карон Альтар мёртв. Мало ли чего тебе полагается? Я ж сохранила и записки его, и контракт свой рабочий. Доказательства-то есть…
– Мам, мы что, плохо живём? – сердито спросила я.
Она растерянно моргнула. Оглядела задний двор с почти пустой поленницей, небольшой огородик, с которого мы жили летом, наполовину просевшую в землю старую избу, в которой ютились последние годы. И то благодаря деду Абогару, без него бедовать бы нам на улице, так что вопрос я задала глупый. Пусть жили мы не в парче, а в парше, но и идти на поклон к родственникам отца я категорически не желала. Все знают, как себя ведут аристократы. Что придётся вытерпеть бастарду, чтобы выцарапать из их лап хоть медяшку? И получится ли?
– Будь у него жена или другие дети – это одно. Но у него только лишь троюродные сёстры. Дед Абогар говорил, что в таких случаях и бастарду может перепасть наследство-то.
– Мам, теперь я могу пойти работать. Не нужно будет от каждой тени прятаться. А там – может, и замуж выйду…
– Не возьмёт тебя никто, Зойка, – горестно вздохнула матушка. – Девка ты работящая и справная, но ауры у тебя нет, из приданого – горсть прошлогоднего снега. Коли Трайда́р в жёны тебя не взял, так и никто не возьмёт, особливо теперь… – с досадой закончила она.
Слова матери серпом резанули по сердцу. Ровнёхонько по тому месту, что уже год не заживало. Дура я была, тут не поспоришь. Любила Трайдара, верила ему, ждала, когда он женится. И он женился. Только не на мне, нищенке, а на девице, что отец ему сосватал. Знать бы, что так сложится, прогнала бы взашей с крыльца, но я не знала. Говорила мне матушка, чтоб честь девичью берегла, а я не послушала. Думала, что всё у нас с Трайдаром по-настоящему, по любви.
Дура. Как есть дура.
Я закусила губу.
– Дар у меня есть, может, выйдет из него толк… – тихо ответила я.
– Ой ли! Что твой дар, такой только и нужен, что шпионам да ворам. А с такими свяжешься – головы не сносишь. И куда работать ты пойдёшь, Зойка?
– Где побольше заплатят, туда и пойду.
– Эх, не надо было тебя перед дедом Абогаром-то скрывать. Глядишь, научил бы тебя чему, пока ещё в себе был.
– Я сама научилась, чему смогла, – упрямо возразила я. – Мам, послушай. Я прекрасно понимаю, с какой стороны у хлеба масло, но идти к родственникам отца не хочу. Крыша над головой и миска еды у нас есть, руки есть. Да и сколько там денег, чтоб идти к родне отца унижаться? Ты ж сама говорила, что за имением долгов, как шелков.
– Ну… мож, есть ещё чего… – скисла матушка.
– Узнай. Меня-то в Городской Приказ никто не пустит, а вот тебе по доброй памяти, может, и скажут чего. Не зря же ты там столько лет полы намываешь.
– Это да. Может, кто чего и скажет, – воодушевилась она. – А волосы коли отстрижём, так все увидят, чья ты кровь. Может, оно и того… поспособствует…
Я тщательно вымыла руки ещё раз, набрала в ведро чистой колодезной воды и пошла в избу. Налила в чугунок, положила туда кости с жилами, чтобы наварить супа. Мясо-то закоптить надо. А копчёное можно и продать потом, а то соли в доме почти не осталось, да и платье у матушки совсем износилось – скоро в таком на работу не пустят. Значит, надо на новое откладывать. И мне нужно одёжку прикупить. Оборванку-то никто не захочет на работу брать, ещё и стриженную.
Я хоть и понимала, что по уму не надо бы косу обрезать, но… я этой косой, как цепью, была к прошлому прикована. Да и пачкала она, особенно в дождь. Ляжешь с влажной головой – на подушке утром новое пятно. А ещё кожа от неё чесалась неимоверно. Да только оправдания это всё. На самом деле я просто до глубины души ненавидела то, что из-за отца никогда своих волос не видела. Может, кому ерунда, а у меня пунктик, как дед Абогар говорит.
Достала ножницы и наточила – не в каждом доме такие были, но я выменяла у хмельного Хрыка на десяток шкурок. Он по пьяни всегда добрый становится, оттого и завязал с выпивкой. Хорошие ножницы, добротные, ещё детям моим послужат, если будет на то воля духов.
Волосы у меня были длинные и густые, несмотря на то, что мы с мамой их красили. Уж, как говорится, природа если захочет, одарит так, что не пропьёшь. Всегда любопытно было, какими они будут, если вырастут натуральными. Вот и узнаю!
Для начала я отрезала косу. Одно движение – и она осталась в руке, словно ящерица отбросила хвост. Дальше я остригла самые длинные пряди, на ощупь. Делала это с наслаждением, с затаённой гордостью. Больше мне не нужно будет прятаться. Когда люди отца чуть не разыскали меня три года назад, я поклялась себе, что как только он отправится кормить червей, я выйду из тени, в которой держалась всю свою жизнь.
Мы с матушкой даже в город теперь сможем переехать, если пожелаем. Хотя… это я, конечно, лишку дала. Деда Абогара одного мы не бросим. Как он без нас? Никак.
Матушка со вздохом сказала:
– Давай на улицу выйдем, там свет лучше. Уж я постараюсь срезать так, чтоб хоть немного осталось…
Да, волосы успели отрасти довольно сильно, уже на ноготок, так что бриться наголо не потребовалось. Матушка взялась за гребень и принялась за работу. Без волос голове быстро становилось холодно, а ещё как-то легко! Словно к земле меня тянула эта порченная чернилами коса.
Волосы я ненавидела красить с детства. Чтоб чернила на волосах схватились, их сначала мешали с кислотой. От неё нещадно щипало кожу, а терпеть приходилось долго, иначе чернота из волос вымывалась, оставляя фиолетовую паклю, не менее подозрительную, чем мой родной лиловый цвет.