Ульяна Лобаева – Истории мертвого дома (страница 6)

— А ты-то кто? — буркнул Борис Львович.

— Я Танин брат. И я помню тот день, когда ее нашли за гаражами. К нам прибежала соседка, закричала, что Таню наконец нашли. И я тоже побежал туда с родителями… Что вы с ней сделали, господи… Мне она до сих пор снится. В кошмарах.

— Я не знаю никакую Таню и вас не знаю! — раздраженно крикнул Борис Львович, пытаясь замаскировать страх.

— Когда образ куклы был готов — а он был совершенной копией Тани, даже одежду вы заказали такую же, этот сарафан, в котором ее нашли… Так вот, когда я увидел свою изнасилованную и убитую тридцать лет назад сестру, я понял, что нашел вас. Вся эта конфиденциальность — полная фигня, я нашел быстро. И вспомнил. Тишайший сорокалетний дядька по соседству, помогал местным мальчишкам и девчонкам с математикой, и Тане тоже. Никогда не был женат, всегда один, странноватый чудак. Кто бы мог подумать на вас. Вы ведь даже помогали ее искать, мою сестру.

— Это не я, — помертвелыми губами прошептал Борис Львович, чувствуя, как перехватывает дыхание — кукла сжала его еще сильнее.

— Знаете, что было с нами потом? Мама не выдержала, она просто и банально сошла с ума. Сидела в Таниной комнате и слушала одну и ту же песню на повторе — «Ничего на свете лучше нету» из Бременских музыкантов, Таня эту песню очень любила. Отец бухать по-черному начал, а у него сердце слабое было, помер через пять лет таких пьянок. Вы не Таню убили, вы нас всех убили. И давайте начистоту, Борис Львович — моя сестра ведь не одна была? Были еще девочки?

— Нет! — закричал преподаватель. — Не было больше никого! Что ты понимаешь, сопляк! Я… Я любил ее! Дышал ею, жил ею. Она была как… Как весна, как заря, не знаю! Высматривал ее из окна, любовался, шептал ей ласковые слова! А потом увидел, как ее тискает во дворе пацан какой то. Прыщавый сопливый кретин, и ей это нравилось! Он и под юбку ей залез! Как она могла..! Как она посмела предать мою любовь!

— Какой ж ты выродок, — устало произнес координатор.

— Ну и что ты со мной сделаешь? Задушишь этой куклой? Если ты такой правильный, вызови полицию, пусть меня судят! Пусть суд судит!

Координатор фыркнул:

— И какой шанс, что тебя осудят спустя 30 лет? Да и не нужен мне такой суд. И Тане не нужен.

Борис Львович вскрикнул от боли — внутри робота что-то тихо загудело, пришли в движение скрытые механизмы. Треснули его ребра, и тело взорвалось резкой болью, перед глазами промелькнула красная пелена.

— Прощайте, Борис Львович, — тихо и серьезно произнес координатор. — Кукла будет сжимать вас сильнее и сильнее, часа на три это все затянется, чтоб вы прочувствовали, так сказать. Таня ведь тоже не сразу умерла… В общем, я рад, что наше сотрудничество прошло плодотворно.

Старый преподаватель посмотрел в равнодушные глаза своей убийцы — стройной тоненькой русой девочки, продолжавшей сжимать его грузное некрасивое тело. Он наклонился и впился в ее теплые румяные губы, ощущая, как сознание его затапливает и ужас, и боль, и невероятная страсть.

Настя скривила рожицу:

— Ну, такое себе. Это же чревато — старика найдут с куклой, через нее выйдут на эту контору, и как этот мужик собрался отвертеться?

— Там же все анонимно! Они не выйдут на контору!

Настя закатила глаза:

— О боже, Егор, какой ты еще мальчишка! Думаешь, менты умеют только отписки строчить? Конечно, они его найдут!

Я потер лоб:

— Брат Тани знает, где живет этот козел! Он пойдет и заберет куклу!

— Хм… ну, как вариант. Ладно, может, хватит? Бабушка скоро ужин будет готовить, надо пойти ей помочь.

— Ну Наааасть! — заканючил я. — Давай еще одну историю прочитаем, последнюю.

Фрески

К деревушке под названием Гнилой Яр вышли к полудню — хоть пасмурь и не сходила, но было жарко, морило, низко носились стрижи. Спины у Вадима и Ярослава под рюкзаками взмокли.

— Кабздец жарища, — Ярик спустил рюкзак в высокую густую траву, коей заросла главная улица заброшенной деревушки.

— Давай не пойдем дальше, в деревне заночуем, — Вадим утер лоб, усеянный крупными каплями пота. — У меня только из жопы, наверное, не течет.

В небольшой пеший походик по соседней области сорвались неожиданно — жена Ярика уехала на другой конец страны к родителям в гости, забрав годовалую малышку. Тот сначала обрадовался неожиданной свободе, просиживал сутками за компом, гонял танки по экрану, накупил батарею пива и распрощался на время с трусами, сверкая голой задницей при зашторенных окнах. Но потом быстро заскучал, танки надоели, и неженатый Вадим, распивая с приятелем пиво, предложил на несколько дней смотаться по простому пешему маршруту, вспомнить юность.

Гнилой Яр был обычной мертвой деревней с типичными бревенчатыми домиками в резных наличниках и попадавшими электрическими столбами. Они побродили по деревеньке, нашли дом с непрогнившими половицами и устроили привал — в крестьянской избе было блаженно прохладно в жару.

— Там церковка есть, колокольня торчит, — прошамкал Ярик, цепляя ложкой горячую картошку из бич пакета. — Пошли глянем, пофоткаем.

Они прихватили по бутылке пива и зашоркали по спутанной траве кроссовками, пробираясь на окраину деревни. Церковь была когда-то, очевидно, беленая, но штукатурка осыпалась, обнажив красный кирпич в белых прожилках. Окна первого этажа были закрыты металлическим ржавыми листами — вероятно, использовали в быту в советское время как склад или клуб. Они миновали притвор и вошли в центральную часть храма, гулкую и прохладную, словно погреб. В нос шибанул тошнотворный сладкий запах гниения — на полу, ближе ко входу в алтарь, стояло множество пластиковых баклажек, заполненных цветами в разной степени разложения. Тут были полевые цветы, нарциссы, сирень — некоторые совсем свежие, какие-то увядшие, а некоторые превратились в коричневые склизкие плети. Воняло в церкви ужасно, будто кто-то сдох.

— Охренеть, — протянул Ярик. — Кто это сюда притащил…

— Места-то обжитые, — сказал Вадим. — Тут Заринск недалеко, на велике полчаса ходу. В Заринске монастырь большой, народу верующего много.

— И нафига это надо в такой развалюхе? Вон, рассыпается все.

Ярик подошел к стене и задрал голову, рассматривая большую фреску, на которой была изображена Дева Мария со своим извечным младенцем на руках. Маленький Иисус тянул к ней пухлые ручонки, а она смотрела на него с неизбывной тоской и нежностью. Фрески были написаны явно неопытной рукой — кривоватые, с нарушенными пропорциями, неверными, фальшивыми линиями. Провинциальная церквушка, какой же хороший мастер сюда поедет… Наверняка строили по заказу какого-нибудь купчины, которому и так сойдет, что эта деревенщина в искусстве понимает.

Ярик стукнул кулаком по стене, и вдруг с жутким грохотом, приумноженным высокими сводами, рухнул целый пласт штукатурки, обдав их древней серой пылью.

— Черт! — закашлялся Вадим. — Вот нахрена ты..!

Ярик отпрыгнул от стены, подальше от медленно садящейся пыли, и вдруг ахнул.

— Блиин..! Ты только глянь на это..!

Вадим повернулся к стене и присвистнул.

— Ничесе! Разве такое в церквях рисовали?

Под классической иконой с Богородицей и младенцем обнаружилась совсем другая роспись: совершенно обнаженная девушка, висящая на дыбе с вывернутыми в суставах плечами, ступни ее лизал огонь. Выписана она была в совсем ином духе — невероятно реалистично, детально, мастерски. Художник словно не рисовал, а перенес на фреску свою мятущуюся и болящую душу. Кожа девушки блестела от пота, рот был раскрыт в крике, одна глазница краснела кровавой кашей, а во вторую чертенок совал ложку на длинной ручке, намереваясь вынуть ею и другой глаз.

— Это… — Ярик ошалело потер повлажневший лоб. — Это так странно. Никогда я подобного в церквях не видел.

— Ну, в Сикстинской капелле есть изображение страшного суда, — пожал плечами Вадим.

— В православных церквях так не писали.

— Странно вообще, конечно. Зачем было рисовать это, а потом закрывать другими фресками?

— Может, попы наняли художника, а когда увидели, что он тут натворил, выперли его и позвали другого, который и замалевал эту голую дамочку, — предположил Ярик. — Ты глянь, как он ее нарисовал… Сиськи такие прям сочные. Трындец. Хотя с другой стороны, прихожане обоссаться должны были от этой картинки и никогда боле не грешить.

Ярик окинул грешницу, сгорающую в адском пламени, странным взглядом и подошел к другой стене с изображением какого-то святого. Вадим тут же понял, что приятель хочет сделать, и поспешно отпрыгнул подальше. Ярик стукнул несколько раз кулаком по штукатурке — поверхность пошла трещинами, но рухнула не сразу, будто раздумывала, стоило ли являть миру свою тайну. Скрытая фреска изображала яму, куда из серых хмурых туч сыпались голые человеческие тела. Те, кому не посчастливилось быть на дне ямы, пытались выбраться, будучи совершенно искалеченными. Один несчастный тянул к зрителю раздавленную руку, из которой торчала кость, второй пытался запихнуть в разорванный живот кишки. Обезумевшие люди карабкались по куче из тел, но их побег был обречен — они снова падали вниз, сбитые все новыми и новыми телами. И снова изображение поражало своей реалистичностью и необыкновенным мастерством исполнения.

Вадим обрушил штукатурку с третьей стены, на которой неизвестный живописец изобразил, очевидно, сильных мира сего. К большому волосатому черту стояла очередь из обнаженных грешников, на пальцах которых красовались богатые перстни, а на шеях висели знаки отличия и бусы из блестящих каменьев и золота. Жуткий черт, выписанный так подробно и красочно, что виднелись мельчайшие волоски на его ногах-копытах, вынимал из чана, под которым горел костер, раскаленную докрасна корону и возлагал на голову несчастного, чья очередь подошла. Вадим невольно содрогнулся, кинув взгляд на грешника — лицо его было искажено от чудовищной боли, рот раскрыт в величайшей муке, и крик, исторгнутый его напряженной глоткой, почти висел в затхлом воздухе этой странной и страшной церкви.