Ульяна Лобаева – Истории мертвого дома (страница 25)
— Будешь таскать туда-сюда, хуже будет, — мрачно пояснил он. —
Вечером Анжелика, приготовляясь ко сну, включила небольшой пластиковый ночник в виде гриба, работавший от батареек — Маринка вдруг взбунтовалась против темноты и громко разревелась. Ивсе же она, как все дети, быстро уснула, а вскоре Артем услышал и глубокое дыхание и посапывание матери.
В городе он никогда не ощущал такой тотальной, кромешной тишины, когда слышишь только шум крови в ушах. Здесь, в Снегирях, его это по началу пугало, потом привык. Может быть летом село наполнится звуками леса, токованием и пением птиц, звоном сверчков, но сейчас, в стылом свинцовом октябре, оно молчало. Когда ранние сумерки накрывали Снегири, Артем часто смотрел в окно, на темную громаду леса вдали, и думал, что она стала символом их настоящей жизни. Такой же беспросветной, чернойи безнадежной.
Глаза его начали слипаться, когда он услышал скрип древнего дивана. Артем осторожно повернул голову и дыхание его перехватило — Маринка судорожно драла себя за горло, взбивая ногами одеяло. Тут же проснулась Анжелика, отчаянно закричала. Артем вскочил, и вместе с матерью они начали рвать с горла Маринки туго затянутый шарф, тот самый, шерстяной в клеточку. Они никак не могли найти его концы, и Артем в отчаянии вцепился в колючее, туго натянутое полотно. Лицо сестренки приобрело багровый цвета, из глаз брызнули слезы, губы синели на глазах. Анжелика, вихрем метнувшаяся на кухню, принесла ножницы и попыталась взрезать шарф, но сколько она щелкала лезвиями, под слоем ткани обнаруживался еще один. Мать отбросила ножницы, издавшие грохот на деревянном полу, отчаянно закричала:
— Отпусти! Отпусти! Я скажу, скажу правду!
Артем изумленноуставился на мать, а она зарыдала и воскликнула:
— Я знала! Знала про гараж! Я не была уверена, что это он, но догадывалась, я догадывалась! И не пошла в полицию! Я боялась!
Тут же распались витки шарфа и Маринка, отчаянно кашляя, села на постели. Она вскрикнула, указывая на дверь пальцем, и только тут Артем увидел, что около проема сидит кукла, свесив на грудь свою мертвую кабанью голову.
— О господи..! — Анжелика вцепилась в ворот ночнушки.
В доме единогласно решили не оставаться, быстро оделись, мать взяла фонарик, и они двинулись к избе Михаила Иваныча. Старик, которого с трудом удалось разбудить ударами кулака в калитку, долго не мог понять, о чем ему толкует Анжелика. Ее перебивал Артем, громко плакала Маринка. В конце концов он махнул в сторону крыльца:
— Да проходите, бедовые… Утро вечера мудренее. Разберемся.
Михаил Иваныч хотел предложил им каждому свою кровать — у одинокого старика когда-то была большая семья — но они, не сговариваясь, сказали, что лягут только все вместе на большом диване. Артему в качестве одеяла достался толстый пыльный плед, от которого едва ощутимо пахло псиной, и он почти сразу уснул, обняв все еще всхлипывающую Маринку.
Утром, едва разлепив глаза, он увидел старика, который смотрел на них изумленно, комкая в руках свою вязаную шапочку. Артем приподнялся на локте — Маринка все еще спала золотым детским сном, щеки ее цвели очаровательным румянцем. А вот мать лежала, широко раскрыв незрячие глаза, и на шее ее был туго затянут ворсистый колючий шарф.
Маринка сильно загорела к концу июня, стала совсем деревенской девчонкой — с облупившимся носом, огрубевшими пятками, обломанными ногтями. Михаил Иваныч обрядил ее в платок, завязав его узлом под подбородком, выдал туесок из березовой коры — они собрались в лес по землянику. Артем с ними идти отказался: нужно было наколоть дров, подправить колья парника и натаскать воды для бани. Он с удовольствием махал топориком, ощущая в мышцах прибывающую силу. В воздухе носились осы и мухи, стоял одуряющий аромат разнотравья, наносило терпким густым запахом с компостной кучи. Артем вяло подумал о том, что неплохо было бы съездить в город, но как-нибудь потом, попозже. Кукла теперь сидела, прислонившись к стене избы Михаил Иваныча, и по первости она жутко пугала. Но со временем стражник стал элементом привычного пейзажа, и его руки, сделанные из рукавов старой драной кофты и выгоревших матерчатых перчаток, выглядели даже забавно. Однажды Артем, воровато оглянувшись, потрогал куклу — там, под старой вязаной кофтой, под толстым пластиком чувствовалось что-то плотно-мощное, но вместе с тем омерзительно податливое, и он отдернул руку.
«Обманывать мертвеньких-то не надо, — вот и хорошо все будет» — примирительно сказал тогда Михаил Иваныч.
Артем поплевал на горящие ладони и снова поднял колун, глянув на яркое летнее солнце. Вечером будет отличная баня.
Рассказ Насте не понравился — она захлопнула потертую тетрадь и скривила нос:
— Ох уж эти заброшенные деревни и мертвяки… Как-то не любитель я посконно-народного хоррора. Ладно, пошли на станцию.
Я не стал говорить сестре, что история меня сильно взволновала, особенно то место, где описывалась кукла с кабаньей головой. Настя и так считала меня трусоватым желторотым юнцом.
Дождь к вечеру унялся, оставив после себя водяную пыль, повисшую в воздухе. До станции было около десяти минут ходу, и когда мы дошли, волосы и одежда стали заметно влажными. Бабушка вышла из вагона с двумя тяжелыми сумками, поставила их на перрон и суматошно расцеловала нас обоих.
Придя домой, она принялась хлопотать по хозяйству — побежала проверять грядки, поставила тесто для оладьев. Мы с Настей объелись оладушек, и спать я ложился осоловевший от сытости.
Как и в прошлый раз, мне не спалось, и я долго ворочался, прислушиваясь к громкому сопению бабушки из ее комнаты. Я вдруг понял, что страх, овладевший мной с прошлой ночи, никуда не делся, его только немного заглушила суматоха дня. Я слышал, как ритмично падали капли с крыши, как размеренно тикали ходики, слышал тихое дыхание Насти на кровати рядом. И вдруг к этому добавился новый, осторожный звук — какая-то возня под окном. На дворе было темно, но я все же смог заметить едва уловимое движение, будто что-то большое и неловкое двигалось совсем рядом. Я натянул одеяло на голову, уверяя себя, что в дом войти никто не сможет — бабушка всегда закрывала входную дверь на засов. Кто-то поскребся в стену дома, издав глухой сухой звук, а я только плотнее завернулся в свой кокон из одеяла. Не знаю, сколько я так пролежал, изо всех сил напрягая слух, но проснулся уже утром, когда неожиданно вышедшее солнце вовсю светило в окна.
Бабушка что-то напевала на кухне, Настя заправлявшая постель, хихикнула:
— Вставай, соня. Не задохнулся там, в одеяле?
Мы позавтракали разогретыми оладушками со сметаной, и бабушка, убирая тарелки со стола, бросила между прочим:
— Кто эт нам подкинул, на улице вон нашла.
Она кивнула на лавку около холодильника, и я с ужасом увидел под ней теплый зимний шарф из толстой шерстистой ткани.
Мы переглянулись с Настей, и она медленно подошла к шарфу и, словно змею, потрогала его носком тапочки. Шарф мы потом с сестрой отнесли на стихийную свалку недалеко от станции, хотя бабушка хотела пойти поспрашивать соседей, пребывая в уверенности, что вещичку сдуло с чьей-то бельевой веревки.
Настя вскоре уехала в город, а мы с бабушкой уехали через неделю после нее. За день до отъезда бабушка развела во дворе костер и сожгла мелкий мусор и ненужные вещички, и, пока костер разгорался, я сбегал на чердак и прихватил дневник с дядюшкиными рассказами. Там еще оставались непрочитанные истории, но я все равно бросил тетрадь в огонь. И хотя сейчас, по прошествии нескольких лет я задаю себе вопрос, какие еще удивительные истории там были, я все равно не жалею о содеянном. Дом дяди, насколько я знаю, купила семейная пара в качестве дачи, и надеюсь, их жизнь будет спокойной и не омраченной никакими волнениями.