Ульяна Черкасова – Вампирский роман Клары Остерман (страница 57)
– В деле, – он, точно не доверяя собственным глазам, поднял папку другой рукой. – Кельх уезжал к нему в гости.
Меня точно ужалили. Подскочив к столу Дериглазова, выхватил папку, пролистал.
Искать Кельха начали спустя месяц после его отъезда из столицы. Своему юристу он всё же сообщил, что едет по делам в Курганово. Но в Великолесье Кельх якобы так и не попал. Граф Ферзен в ответном письме Первому отделению заявил, что с господином В. Н. Кельхом незнаком, в гости его не звал и никогда не встречал.
И всё. На этом дело закрыли, а Кельха объявили пропавшим без вести. Ни проверок, ничего. Ферзен сказал, что ничего не было, значит, ничего не было.
Я застыл посреди кабинета с папкой по делу Кельха, перечитывая письмо графа несколько раз.
– И вы просто поверили Ферзену на слово? – спросил я, отказываясь признавать, что моим коллегам настолько плевать на собственную работу.
– Ну это уважаемый человек, – пожал плечами Котов. – Хороший знакомый нашего Волкова.
В общем, мы повздорили. Пришлось опять объяснительную записку писать. И Котов, конечно же, даже выговор не получил, зато меня опять отчихвостили.
Я не выдержал, схватил объявление о розыске и пошёл к Волкову в кабинет. Он уже собирался уходить и мне не обрадовался.
– Дмитрий Фёдорович, – говорю, размахивая объявлением прямо перед его лицом, – разрешите вызвать на допрос этого товарища.
Волков уже убирал вещи в портфель, поэтому на объявление взглянул мельком, без излишнего внимания.
– Это ещё зачем?
– Пропавший без вести в Курганово нашёлся. Хочу узнать, что ему известно о графе Ферзене.
– Раз нашёлся, значит, граф ни при чём.
– А вам не кажется подозрительным, что нашёлся он сразу после исчезновения самого графа?
Но Волкову ничего подозрительным не кажется. Ему всё нормально.
– Давыдов, – он посмотрел на меня таким раздражённым взглядом своих заплывших от лени глаз, что мне сразу стало ясно, что будет потом, – тебе что, больше всех нужно?
– Мне нужно моё жалованье. Заработанное. Вот я и работаю.
– А жалованье ты получил?
– Нет, и вы прекрасно об этом знаете. Салтыков опять задерживает выплату…
– Вот и отдыхай тогда, Давыдов, – и Волков потянулся ко мне своей короткой ручонкой, чтобы похлопать по плечу. – Отдыхай. Ты вернулся из рабочей поездки, в которой погибли все твои товарищи. Ты от переживаний, смотрю, места себе не находишь. Отдыхай.
– Дмитрий Фёдорович, – вкрадчиво произнёс я, – а вы же знаете графа Ферзена?
– Очень поверхностно, – избегая прямого взгляда, сказал этот жук. – Графа все знают. Очень влиятельный человек был. Жаль, жаль, что такое случилось.
– Был?
– Так… Его императорское высочество велел разжаловать Ферзена, всего лишить, всё забрать в пользу государства и прочее, и прочее. Пока, конечно, не выяснится обратное.
Вот такие дела.
Ладно, почти добрался до дома Афанасьева. Потом допишу.
Поговорить с Кельхом!
В своём поведении раскаиваюсь и считаю его неподобающим для представителя государственных служб. Впредь обязуюсь вести себя сдержаннее.
Я только успела задремать сидя (Тео предупредил, чтобы я не ложилась спать), как меня уже разбудили. Мы вышли раньше, не доезжая до центральной станции, отчего я до сих испытываю глубокое разочарование. Столько читала про грандиозную статую Ярополка Змееборца, который поднимает меч и щит, защищаясь от летучего дракона, подвешенного прямо над путями на стальных тросах.
Мы же вышли за одну станцию до конечной, в каком-то безлюдном пригороде, который обозначался на станционном знаке как «Приют Гутрун». Ещё только начало светать, было душно, и над заснеженными полями поднимался серый слепой туман.
Поезд потонул в облаке, оставив за собой только чёрную полосу дыма, и скоро даже грохот колёс заглох. Мы с Тео остались посреди безлюдной деревянной станции, и даже смотритель, встретивший поезд, сразу же скрылся в своей сторожке.
– А где приют? – спросила я, оглядывая пустынную местность.
Деревянная платформа совсем одиноко стоит посреди заснеженного поля, где растут лишь редкие лысые деревца, едва различимые в таком густом тумане, как в это утро.
– Приют? – удивился Тео.
Я указала на знак, висевший на станции.
– Приют Гутрун.
– А, это. Название деревни поблизости. Но мы туда не поедем. Дождёмся экипаж. В принципе, он уже должен быть на месте. Я сообщил телеграммой, во сколько мы приедем.
Деревни от станции не видно, только высокий холм, возвышающийся в стороне одиноким перстом.
– Приют Гутрун, – повторила я.
– Здесь похоронена какая-то ратиславская княгиня со всеми своими детьми, – Тео указал в сторону единственного холма. – Вроде как это их курган.
Из Курганово я приехала к кургану Гутрун. Помню её по истории Ратиславской империи. Она была регентом при старшем сыне, но до вступления на престол мальчик не дожил. Его вместе со всеми братьями и сёстрами убил дядя, желавший получить власть. Вячеслав Окаянный. Гутрун тоже погибла, защищая своих детей.
Когда прочитала о них в детстве, долго плакала, и Маруся меня успокаивала, что всё это случилось давно и, может быть, даже не случалось вовсе, а я почему-то думала о своей маме, о том, что она тоже погибла, подарив мне свою жизнь.
Она оказалась первой, кого я убила. Я уже при рождении стала чудовищем. Уже при рождении я искупалась в чужой крови.
Все эти мысли обрушились на меня, когда, наконец, раздался цокот копыт, и из тумана выехали сани.
– Наконец-то, Ганс, – воскликнул Тео, и, стоило саням остановиться у лестницы с перрона, закинул саквояж в сани и помог мне залезть.
– Долго до Нового Белграда?
– Успеешь вздремнуть.
Тео велел извозчику трогаться, и стоило лошадям сойти с места, меня откинуло на спинку саней.
Оглянувшись, я долго ещё смотрела назад, пока и занесённый снегом курган, и крохотную станцию не скрыл туман.
Иронично, что слово «курган» будто преследует меня. Вита сказала, я лишь наполовину жива, а на другую мертва. Даже родилась я сразу в могиле, в Курганово. Насколько противоестественно, насколько неправильно поступил мой отец, удержав силой на этом свете?
Как говорят ратиславцы: ведьма стоит одной ногой в Яви, другой в Нави.
Но я даже не ведьма. Чудовище.
В общем, заснуть я так и не смогла. И не только потому, что трясло и поднялся мерзкий промозглый ветер, который пришёл с Северного пролива, но в первую очередь потому, что меня преследовали тяжёлые мысли.