Ульяна Черкасова – Вампирский роман Клары Остерман (страница 51)

Теперь я понимаю, что нет.

Так или иначе, я держалась стойко, так, что сама собой гордилась, размышляя, что отец бы точно похвалил меня за хорошее поведение. Именно такой я нравилась всем больше всего: спокойной, покладистой, послушной и молчаливой. За это меня всегда хвалили.

И вот я прибыла в Златоборск, который всегда мечтала увидеть, в первую столицу Ратиславии, город купцов и ремесленников, город Святой Златы, которая родилась и выросла в нашем Великолесье.

Сколько я прочитала о ней! Как мечтала посетить храм, посвящённый княгине, но на этот раз успела разглядеть лишь позолоченный купол храма из кареты нанятого извозчика. Маленькие аккуратные купеческие дома тоже пролетели мимо в сумерках засыпающего города.

Детинец на холме с его белоснежными стенами и старыми башенками вовсе скрылся где-то в ночи, и я увидела только размытые огни уличных фонарей и зажжённых окон.

– Там посреди площади всегда горит Незатухающее пламя, – сказал Тео, заметив мой интерес. – В память о вашей княгине-ведьме.

– Она не моя княгиня, – его слова меня почти оскорбили. – Я же лойтурка.

– Рад слышать.

– Что?

– Что ты считаешь себя подданной лойтурской короны.

Пусть никогда прежде не задумывалась об этом, но теперь это показалось само собой разумеющимся.

Мы прибыли на железнодорожную станцию имени Святой Златы, когда было уже совсем поздно, но на перроне и в здании собралась такая толпа, какой я не видела ни на одной ярмарке у нас в Мирной, и потому растерялась, ощутив себя вдруг совсем беспомощной и… ослепшей.

Сколько людей, сколько жизней. Если прежде, глядя на людей, я видела только внешнюю оболочку – одежду, которая обозначает финансовое положение, манеры, что говорят о воспитании, выражение лица, отражающее переживания, – то теперь люди, когда они не сами по себе, а в толпе, массой, потеряли для меня вовсе всякое отличие друг от друга.

Как бы я ни стараюсь, но вижу только золотые огоньки, что пылают у них между рёбер. Насколько же тяжело сдержаться, когда они окружают тебя со всех сторон, и звенят тревожно, манко, завораживающе.

Я поняла, что Тео тоже напряжён, когда он сжал мою руку.

– Что такое? – вырвавшись из собственных мыслей, я посмотрела на него, столкнулась с тяжёлым взглядом и тут же всё поняла.

Пусть Тео куда лучше меня успел овладеть возможностями, что открывала наша извращённая природа, но он тоже ни разу не бывал в толпе. Долгое время он сидел запертым в лаборатории отца, а после бродил по малолюдным деревням. Теперь же мы оба оказались одновременно посреди огромного города, да ещё и на вокзале, полном людей – беззащитных, озабоченных своими проблемами, ни о чём не подозревающих.

Если мы всего вдвоём расправились с целым лагерем чародеев, то как быстро бы управились с теми, кто по природе своей неспособен был нам противостоять.

– Ты тоже это видишь?

Сглотнув, он кивнул, и я, заворожённо наблюдая, как двигается его кадык, ощутила, как горело моё собственное горло.

Мерзко осознавать это и ещё сложнее признать, но однажды ощутив голод, уже невозможно заставить его исчезнуть. Но я повела пальцами свободной руки, поддев одну нить, другую, немного утоляя голод и заглушая его.

– Я куплю нам билеты, – сдавленным голосом произнёс Тео. – Оставайся на месте.

Как только он скрылся в толпе, я попятилась к стене, чтобы не оказаться затоптанной, устало прикрыла глаза.

Но золотые огни никуда не пропали. Они по-прежнему маячили перед глазами, как светлячки в ночных садах, и звенели, звенели, отчего хотелось заткнуть уши.

– Господица, с вами всё в порядке? – Передо мной, точно из-под земли, вырос пожилой мужчина в синей форме.

Наверное, он говорил не так уж громко, но в тот момент я оглохла от его голоса, отшатнулась, зажимая уши ладонями.

– Господица, – вкрадчиво повторил мужчина. – С вами всё в порядке?

– Я?.. А… да… – забормотала я, мечтая только о том, чтобы он замолчал.

– Вы выглядите неважно, – озабоченно произнёс он, цокая языком. – Вам плохо? Вы здесь одна? Как вас зовут?

Он что-то говорил, говорил, и говорил, а в голове моей жужжал рой голосов, и со всех сторон звенели золотые огни, поэтому из всего потока моё сознание вырвало только одно:

– Как вас зовут?

– Клара, – пролепетала я слабым голосом.

– Клара, – повторил он. – Пройдёмте со мной. Присядете в моём кабинете. Там тихо, отдохнёте.

Я пыталась вырываться, когда он взял меня под локоть, но оказалась слишком слаба и растеряна, а он уверенно повёл вперёд через толпу. И, оглушённая и ослеплённая тысячью незнакомых переживаний, я безвольно поплелась следом, вмиг позабыв и просьбу Тео, и его самого, и даже саму причину, почему я оказалась на вокзале.

В себя я пришла уже в маленькой каморке, на двери в которую висела табличка «Начальник станции», заваленной папками, коробками и ящиками.

– Сидите тут, – сухо велел мужчина.

И только когда дверь за ним захлопнулась, а сам он исчез в неизвестном направлении, я поняла, что что-то пошло не так.

Вскочив, я метнулась к двери, задёргала ручку, но та оказалась закрыта.

Над столом висели часы. До отправления нашего поезда осталось десять минут. Тео, наверное, вернулся на условное место встречи и с ума сходил, не обнаружив меня там.

Я заколотила кулаками в дверь, заголосила:

– Господин, господин, я же опоздаю на поезд!

Но никто не отвечал.

А откуда-то с перрона точно в издёвку раздался гудок.

Часы на стене оглушительно громко тикали, и сердце билось всё быстрее, всё громче с каждым следующим ударом стрелки.

– Откройте!

Но сколько я ни дёргала дверь, замок не поддавался, как вдруг, когда я уже отчаялась, и до отправления осталось всего несколько минут, в замочной скважине вдруг заскрежетал ключ.

– Вот она! – раздался голос начальника станции. – Назвалась Кларой. По описанию из рассылки тоже подходит.

И на пороге возникли двое: снова начальник в своей синей форме и другой, в шинели городового, похожей на ту, что носят сыскари. У второго оказались пронзительные глаза. Я уже видела такие же у Давыдова – внимательные, злые, полные подозрения.

– Клара Остерман? – спросил он.

Они уже знали, кого искать. Поджидали меня.

Я не ответила. Поняла, что просто ни за что на свете нельзя признаваться, но тут раздался второй свисток, и я обернулась в ужасе на окно.

– Мне нужно идти! – воскликнула я. – Я же опоздаю на поезд.

– Клара Остерман. – Он уже и не сомневался, что это я.

Не представляю, откуда эти люди могли узнать меня. Что за «рассылка», о которой они говорили?

– Вы задержаны до выяснения обстоятельств!

– Пропустите! – завизжала я по-девчоночьи тонко, отчаянно, жалобно и бросилась к двери, но смотритель загородил мне дорогу, а городовой перехватил рукой за талию, как ребёнка, так, что у меня ноги оторвались от земли, и я задрыгала ими, точно пытаясь убежать по воздуху.

– Отпустите! – вопила я.

Помню, меня оглушила пронзительная всепоглощающая ненависть. И отчаяние. Горькое удушающее отчаяние от собственной беспомощности, от пережитого унижения и ужаса, что охватывает, когда другой человек держит твою жизнь в своих огромных лапах.

А потом… потом я уже ничего не помню. Всё повторилось почти как в фарадальском лагере, когда я пришла в себя уже от того, что тёплая кровь обожгла горло и потекла вниз по подбородку.

Первое, что я увидела, придя в себя, – вытянутое перекошенное ужасом лицо смотрителя. Он распахнул в беззвучном страхе рот, попятился. А городовой с тяжёлым грохотом повалился на пол, хватаясь руками за шею.

– Создатель, – прохрипел он. – Что ты такое?

Медленно я подняла руку, ощутив, как нечто жидкое стекало по подбородку, коснулась пальцами губ. Кровь. В задумчивости я стянула с плеч кружевной платок, взятый из фарадальского лагеря.

Шерсть вряд ли смогла до конца стереть кровь с моего лица. Я провела языком по губам, ощущая, как корочка застывает на щеках и подбородке, потёрла её ладонью.

– Простите, – голос мой задрожал, как и окровавленные пальцы. – Простите, – я попятилась от городового, лежавшего у моих ног.

– Святая Лаодика, – вырвалось у смотрителя, и дрожащая рука потянулась ко лбу, – защити…