Ульяна Черкасова – Вампирский роман Клары Остерман (страница 29)

– А вот это уже как раз то, что делает Великолесье таким интересным для фольклориста регионом, – довольно улыбнулся, затягиваясь, Афанасьев. – Культ Сумеречных Сестёр появился весьма поздно, не так далеко от нашего с вами времени именно в Великолесье. И это самая закрытая религиозная община. Принимают только женщин и, что самое любопытное, ведьм.

– Это как?

– В деревнях до сих пор верят в ведьм. Народ пусть и боится их, а всё же не брезгует обращаться за помощью. Но порой случаются неурожайные годы, эпидемии, пожары, и тогда обозлённый народ ищет, кого обвинить во всех бедах. Гонения ведьм до сих пор изредка случаются в провинции. Тогда обвинённые в колдовстве, изгнанные из родных домов женщины ищут утешения и спасения у Сумеречных Сестёр. К ним же стремятся бывшие… кхм… другие падшие женщины, которые решили изменить свою жизнь. Сёстры всех принимают.

– И всё же при чём тут совы и Незатухающее пламя?

– При том, что Злата, как вы верно подметили, считается всё же ведьмой. Согласно некоторым документам, в Великолесье буквально до позапрошлого века существовало некоторое… поселение закрытого типа. Последователи княгини Златы. Так называемые лесные ведьмы. Это с ними вёл дела Вячеслав Окаянный, как и многие князья после него. Предполагается, что они имели большое влияние при дворе и могли едва ли не изменить ход войн. Подозреваю, это нечто подобное боевым монахам, что обитают в горах Янхайя. Но какие-то политические дрязги уничтожили поселение. В тот же период появились Сумеречные Сёстры. Эти события принято связывать между собой.

– То есть Сумеречные Сёстры считают себя ведьмами? Это они сейчас заклятиями что ли лечат ребёнка? – Я едва не подорвался с места, но Афанасьев удержал меня за запястье и уговорил сесть.

– Докурите сначала, – сказал он, указывая на сигарету, зажатую в моих пальцах.

Я так заслушался его, что не стряхнул пепел.

Понимая, кто такие Сумеречные Сёстры, иначе смотришь на их монастырь. Все эти непонятные символы, которыми испещрены стены, изображения сов, бойницы, одежды с вышивкой перьев – в этом мало традиционной троутоской культуры, которая присуща последователям Храма. – Сумеречные Сёстры верят в гармонию, баланс белого и чёрного, возможность в одно и то же время жить по заповедям Константина-каменолома и не предавать обычаи предков.

– А обычаи наших предков это… поклонение совам?

– Княгиня Злата якобы умела обращаться в сову. Как и все лесные ведьмы. Сумеречные Сёстры верят, что после смерти их души становятся птицами. Не слышали песню?

– Какую?

Афанасьев закивал с пониманием:

– Да, она, пожалуй, мало кому известна. Специфика профессии.

– К лешему песни, – не выдержал я.

– Т-с-с, о лешем в этих стенах лучше плохо не отзываться, – и он, делая последнюю затяжку, указал двумя пальцами, между которых остался зажат бычок сигареты, на ворота в монастырь, через которые мы проезжали прежде.

Если с наружной стороны на них была изображена Святая Злата, то изнутри – огромное дерево, чья крона обращалась в солнечный круг, знаменовавший Создателя.

– Дерево и сол.

– Не дерево, – поправил Афанасьев. – И не сол. Приглядитесь, Демид Иванович.

Мне пришлось встать и прогуляться до ворот. Большие створки закрыли изнутри, повесили засов, и теперь рисунок можно было рассмотреть целиком. По бокам от ворот тоже стояли две чаши с Незатухающим пламенем. В полумраке арки они освещали медные ворота, придавая им чарующее свечение.

Рисунок был старым, а потому достаточно примитивным, если сравнивать с художниками, которых в наши дни видишь в галереях и частных коллекциях. В этом, пожалуй, есть своя прелесть.

Ветви высокого дуба поднимались к небу, переплетаясь с лучами солнца так, что их было уже не отличить друг от друга. Но сам ствол…

– Это человек, – произнесли за моей спиной.

Я слегка повёл головой, узнавая голос доктора Шелли, но так и не обернулся, продолжая разглядывать ворота.

– Создатель…

– Хозяин леса, – поправил Шелли.

– Это же что-то из детских сказок, – припомнил я. – В Великом лесе жил Хозяин леса. Языческое божество. Вряд ли его изобразили на воротах монастыря.

Это по-прежнему кажется нелогичным. Разве могли Пресветлые Братья допустить подобную ересь?

– Могли. Он есть Золотая сила.

– Вы об этом… ископаемом? Из Великого леса?

– Вы понимать, о чём я говорить, – удовлетворённо произнёс Шелли, вставая рядом со мной. Он так же задрал голову, разглядывая изображение. – В вашем Великом лесу есть источник. Магия. Её искать доктор Остерман и граф Ферзен.

– Снова вы об этой своей Золотой силе. Так вы за ней приехали в Великолесье? – догадался я. Не любому иностранцу свойственна такая осведомлённость о древних ратиславских сказках. И мало кому в таких подробностях знакомы детали преступлений Остермана и Ферзена. Это должно держаться в строжайшем секрете.

– Не за ней, а за доктором, – неожиданно честно признался Шелли и развернулся ко мне лицом. Я сделал то же. – Я искать его резалстс исследования. Я желать их получать.

– А вам они на кой?

– Кой? – не понял меня Шелли. – Я не кой. Я очень уверен в себе.

Кажется, трудности перевода невольно вызвали между нами недопонимание. Пусть я и образован, но к словесным играм не готов.

– Не в этом смысле. Зачем вам исследования Остермана?

Язычки Незатухающего пламени инфернально отражались в стёклышках его очков.

– Терпение, господин Давыдов. Добраться до Белград. Увидеть всё своими глаза. Иначе вы не поверить.

Скоро из дома показалась одна из Сумеречных Сестёр, совсем юная девочка, но уже в серых одеяниях с золотыми нитями.

– Сестра Марина просила отвести вас в избу Пресветлого Отца. Вы можете остановиться там на ночь.

Так мы и узнали имя нашей угрюмой спутницы.

– Мы не хотим притеснять Пресветлого Отца.

– Ох, не переживайте, он приезжает в монастырь раз в седмицу для службы, остаётся на одну ночь, в остальное время изба пустует. Мужчинам у нас больше негде жить. Идите за мной.

Мы быстро посовещались с Афанасьевым и Шелли. Терять время не хотелось, у нас ещё был шанс успеть добраться до Орехово и переночевать там.

– Сестра Марина просила вас остаться, – произнесла девушка, подслушав наш разговор. – Она сказала, господин детектив захочет послушать, что она знает.

– Как раненная девочка? Ей лучше? – спросил я.

Монахиня покосилась на меня настороженно и, подбирая слова, ответила:

– Она будет жить. Но сейчас очень слаба. Не стоит её беспокоить.

– Она что-нибудь рассказала? Что случилось на постоялом дворе?

– На неё напал бес. Белая женщина, – монахиня осенила себя священным знамением. – Девочка столкнулась с созданием самой Аберу-Окиа и чудом выжила. Она сказала…

– Её кровь, – вмешался нетерпеливо Шелли. – Эта Белый женщин пить кровь девочка?

Лицо монахини резко побледнело, она замотала головой.

– Не спрашивайте меня, я ничего не знаю.

Она стрельнула на меня суровыми, совсем не юными глазами. В монастыре все юные девушки точно теряют вместе со своей свободой искру страсти. Будто огонь в них, как в лампе, тухнет, стоит покрыть голову платком.

– Не спрашивайте меня ни о чём. Поговорите с Сестрой Мариной. Она старшая из нас.

Монахиня выглядела перепуганной, и Афанасьев настоял, чтобы я не допрашивал её. Спорить показалось бессмысленным. Взрослая женщина сможет изложить всё более складно. Вопрос только, насколько правдиво. Кажется, все в этом монастыре суеверны до ужаса, и мне предстоит услышать очередную байку о Великом лесе.

Мы занесли вещи в избу. Там чисто, но простенько, не как в обычных деревенских домах, где хозяева стараются каждое окошко украсить вышитыми занавесками, каждую лавку накрыть вышитым же покрывалом, и дорожки, бесконечные дорожки везде. Кто хоть раз бывал в ратиславской избе, знает, какой это музей вышивки, собранный поколениями и поколениями женщин, живших под одной крышей.

Монастырь пусть и насчитывал несколько веков, но то ли в «мужском» доме никто не пытался навести уют и красоту, то ли среди Сестёр в целом не существовало такой традиционной преемственности.

Кровать оказалась только одна, но наша спутница сказала, что спать можно ещё на печи и на полатях. Доктор Шелли, как иностранец, пришёл в ужас.

– Что ж, доктор, вот и полевое исследование народной ратиславской культуры. Настоящий ратиславец, а не мы, столичные жители, спит на печи или полатях.

– Печь? – ошарашенно крутил головой Шелли. – Но я не хлеб. Меня нельзя в печь.

Не удивлюсь, если после этого путешествия доктора на Западе быстро разлетятся слухи о жутких ратиславских каннибалах. Чего они только о нас не рассказывают. Читал я как-то записки одного литторского путешественника из пятого века. Он лично приезжал в Новисад и после писал в дневнике, будто по ночам у всех ратиславцев вырастают пёсьи головы. То есть он сам, лично был в Новисаде и всё равно не постыдился придумать такую ерунду. Вот же собака!

Мы успокоили доктора Шелли и заверили, что в печи его жечь никто не собирается, но он, всё ещё преисполненный подозрений, опасливо, но вежливо попросил оставить ему кровать, на что мы с профессором легко согласились. Афанасьев забрался на печь.

– Ох, давно так не спал, – сказал он, радостно похлопывая подушки, сложенные одна на другую в высокую башенку. – Со времён студенческой практики.