Ульяна Черкасова – Совиная башня (страница 94)

– Обратно в Лисецк. Мне нравится название этого города, мне нравятся лисы. Они рыжие, как ты и я, – улыбнулась безоблачно Катша. – Синир называет меня лисой, – взгляд её стал растерянным и нежным. – Пожалей его, огонёк.

– Что? Пожалеть Синира?

Но Неждана уже забыла о скренорце и снова заговорила про Лисецк:

– Я ухожу, чтобы выполнить всё, что тебе обещала, поэтому не злись на меня.

Вячко глядел на неё с недоверием, пытаясь прочесть потаённые мысли и гадая, чему из услышанного можно было верить. Ведьма с Мёртвых болот – сорока, а эта птица говорит много, но редко правду.

– Почему? – спросил Вячко. – Почему ты всё это делаешь?

– Потому что люблю тебя, глупенький.

Брат считал, что влюблённую женщину легко удержать при себе. У Вячко это никогда не получалось.

Поутру, когда прогорел до золы костёр и серый рассвет белизной ослепил берег реки, ведьма из зелёной башни, что звалась Катшей, уехала обратно на север в ратиславские земли.

Остальные продолжили свой путь без неё, и нельзя было сказать, радовались ли уходу ведьмы дружинники. Что почуяла рыжая Неждана? От чего бежала? Или к кому?

Глава 22

Восточное крыло замка когда-то было закреплено за самим королём, его семьёй и Советом. Восточное крыло, не западное было первым, исконным, от него пошёл остальной замок и весь город.

Вначале возвели Совиную башню, после – восточное крыло. Они стояли по двум берегам озера напротив друг друга, как древние стражи на входе в крепость.

То было прежде, в старом Совине, что родился в лесной глуши и питался водами золотого озера. Тот Совин был построен из дерева и обратился в пепел. Новый город стоял каменной твердыней. Огонь не раз бушевал в его стенах, изглодал до самых костей, но так и не убил.

Новый Совин пережил бурю, в новом Совине не было больше Совиной башни, Восточное крыло давно покинул король, а Совет Старшей Совы последовал за ним.

Теперь уже много лет в восточном крыле селились слуги и мелкие дворяне, служившие при дворе, там всегда пахло дымом и едой с огромных кухонь, слышался скрип писчих перьев и скрывались во мраке подземелий Тихие стражи.

У одного из входов в восточное крыло, там, где ходили слуги, стояли две каменные вазы. Предназначались они для цветов, но Ежи никогда не видел, чтобы в вазах было хоть что-то, кроме снега и дождевой воды. Вазы те были старые, они давно потрескались от времени и ветра, никто не обращал на них внимания, но с недавней поры Ежи взял за привычку заглядывать в вазы раз в несколько дней.

Стоило бы позабыть об обещании Щенсны, но никак не выходило. Пусть жил Ежи по-новому, пусть каждый день Длугош выбивал из него лень и неповоротливость ударами меча и к вечеру не оставалось сил ни о чём думать, по утрам Ежи всё равно просыпался с мыслью, что, быть может, он был нужен Венцеславе, что она помнила о своём «друге» и нуждалась в помощи. Ждать было невыносимо, но приходилось быть осторожным. Раза два в седмицу Ежи выходил на задний двор и заглядывал в цветочные вазы. Только боязнь слежки удерживала Ежи от того, чтобы каждое утро не бежать наверх из подземелий к заветному месту.

Но пусты и бесполезны оставались надежды. Минул второй месяц зимы, а в вазах у восточного крыла по-прежнему лежал лишь снег, который Ежи выгребал седмица за седмицей.

Зима тянулась немыслимо медленно, время стелилось белой скатертью, и тело промерзало до самых костей, а на языке сохранялся давно привычный горьковатый привкус лекарства.

В подземельях царили холод и сырость. Ежи почти позабыл, каково не ощущать холод всем своим нутром. Он спал, близко придвинувшись к печи, трясся под двумя одеялами, но всё равно не мог согреться. Ощущение холода не покидало его ни в других помещениях замка, ни во время боевой подготовки, когда горели мышцы и пот тёк ручьём. Даже тогда где-то в груди сжималась прозябшая запуганная душа. Ежи уже не надеялся выбраться из подземелий.

Но как-то поутру пришёл Длугош.

– Эй, малец, – сказал он. – Собирай вещички, Гжегож велел перевести тебя отсюда. Такому болезному здесь нельзя оставаться.

Ежи в это время умывался и от удивления чуть не опрокинул таз с водой. Юноша оглянулся с недоверием на стража. Длугош стоял у двери, облокотившись о косяк, кривил недовольно рот.

– Почему?

– Говорю же, Гжегож так велел. Приказы не обсуждаются.

Ежи вытер насухо лицо и руки, хотел сказать, что ему надо собрать вещи, только быстро вспомнил, что ничего, кроме сундучка с заготовленным снадобьем, у него не было. Тогда он повесил рушник рядом с печуркой и сказал:

– Пошли.

Его поселили в восточном крыле вместе с тремя другими юношами, о которых поначалу Ежи не знал ровным счётом ничего. В комнате было одно-единственное узкое окно, всегда наглухо закрытое ставнями, свет дарила только лучина, тюфяк кишел клопами, и ни камина, ни печи в спальне напрочь не было, но даже этому Ежи был рад. Здесь, на низших этажах восточного крыла кипела жизнь, звучали человеческие голоса, разносились запахи еды и пота и, наконец, можно было согреться.

Кроме того, в запутанных коридорах восточного крыла из узких окон видно было, как рабочие укрепляли старое основание Совиной башни для будущей крепости Охотников, и каждый раз, когда Ежи видел это, совиный оберег обжигал ему грудь.

Ногти проскребли по промёрзшей земле двора.

– Поднимайся, хватит отдыхать.

С разбитой губы стекала струйка крови. Ежи сам был виноват, что подставился под удар, не увернулся. Он был медленным и неловким.

– Вставай, курва! – нетерпеливо прикрикнул Длугош и легко пнул его мыском сапога.

Невелико удовольствие – лежать зимой на голой земле, но тело так болело, так ныло, что Ежи не смог найти в себе сил подняться.

– Чего разлёгся? Вставай, – разозлился Длугош и схватил Ежи за ворот, рывком поднял на ноги. – После смерти отдохнёшь, – процедил он сквозь зубы и отбросил со лба прядь волос. – А умрёшь ты скоро, если продолжишь так сражаться. Следи за второй рукой противника. Если он бьётся мечом, не значит, что не даст щитом по морде.

Ежи огляделся, нашёл свой выроненный меч, поднял его и сжал в правой руке.

– Это тебе не тесто месить, – усмехнулся Длугош и ударил без предупреждения.

Он всегда так делал.

Ежи не успел даже вскинуть меч, ослабевшие руки его не послушались. Он рухнул на землю, едва увернулся от удара. Ноги тряслись от напряжения.

Длугош опустил свой меч, поглядел на Ежи с презрением и жалостью.

– Да ты совсем плох, – заключил он.

– Это от усталости, – вздохнул Ежи. – Я не могу так больше, хоть режь.

– Это я всегда с удовольствием, – Длугош не улыбался, трудно было припомнить, видел ли Ежи когда-нибудь его улыбку. – Иди, – сдался он. – Калек в Совине и без того хватает, обойдёмся без тебя.

Обычно Длугош не давал Ежи поблажек, не отпускал раньше вечера и не жалел никогда.

«Верно, совсем у меня жалкий вид».

Страж бережно обтёр клинок и убрал в ножны. На Ежи он больше даже не смотрел.

– Думаешь, я не научусь драться? – спросил с отчаянием юноша.

– Думаю, нет. Поздно взялся за учёбу, такому с юных лет учат. Тут другой подход нужен. Я поговорю с Гжегожем.

Ежи сомневался, что главу Тихой стражи учили сражаться на мечах с детства. О нём мало что было известно, но вряд ли Гжегож вышел из знати. Он походил на человека с улицы, оружие таких – палица да нож, откуда мог появиться у него учитель из благородных? Это сынков богатых людей обучают держать меч да сидеть в седле с ранних лет, у простого народа все навыки и умения приходят из опыта, а у Ежи и того было ничтожно мало. За всю жизнь ему только пару раз пришлось драться, когда Милош враждовал с мальчишками из богатых семей. Ежи оба раза страшно побили, в первый раз ему сломали нос, во второй – палец на руке, и Милошу с Ежи пришлось поклясться Горице, что отныне ни один из них не будет драться, да и Стжежимир сначала срастил Ежи кости, а потом велел отхлестать его крапивой. Урока Ежи хватило на всю жизнь, а Милош после не раз и не два возвращался домой с синяками да ссадинами. Не умел он извлекать уроки из ошибок.

Голова гудела, на подбородок стекала кровь. Ежи шатало, ноги заплетались, и он остановился у входа в восточное крыло, чтобы отдышаться. Как добраться до своей кровати, как взобраться по бесконечным лестницам замка? В глазах чернело.

Ежи вытер ладонью кровь с лица и зачерпнул горсть снега из каменной вазы, чтобы приложить к ссадине, как вдруг нащупал кончиками пальцев что-то помимо снега. Рука скользнула глубже. Сердце пропустило удар, дыхание перехватило.

Вместе с окровавленным снегом на ладони оказался ржавый сломанный ключ. Ежи замер, уставившись на него и не веря собственным глазам. Пару долгих мгновений он осмысливал значение находки и проникался всей её важностью.

Ежи сжал кулак, огляделся воровато по сторонам и поспешил в замок. Исчезла без следа усталость, он летел как на крыльях вверх по ступеням.

Нелегко оказалось уговорить самого себя не спешить, обождать. Как мог он ждать?! Белая Лебёдушка нуждалась в нём. Как давно Щенсна оставила ключ? Сегодня? Вчера? Ежи попытался вспомнить, когда проверял вазу в последний раз, но всё в голове перемешалось, а глупое сердце пело, радовалось неизвестно чему.

Короткий зимний день вдруг оказался немыслимо долгим. Солнце повисло над землёй, не двигаясь с места, словно прибитое. Ежи едва дождался наступления сумерек и, пока не вернулись его соседи, выскользнул из спальни.