Я снова хочу нестись в сумерках по широченному шоссе в потрепанном джипе. За рулем будет он. И я снова хочу слышать, как он молчит, видеть, как он переключает скорость. Ехать, вдыхать дым и любоваться, как же красиво он курит. Тогда наступит черед исполнить мое второе желание. Я наберусь смелости и признаюсь, что мечтаю снова запустить пальцы в его волосы. Вспомнить, какие они на ощупь. Мягкие или жесткие. И это случится. Салон наполнится стрекозами. Внутри будут тысячи стрекоз с переливчатыми крыльями, из-за них будет невозможно выдохнуть. И вдохнуть – тоже. Он опустит стекло и будет жадно, неистово заглатывать сырой вечерний воздух. Тысячи мерцающих стрекоз будут шелестеть вокруг нас, между нами, заслоняя дорогу и редкие тусклые фонари. Тогда исполнится третье желание. Я спрошу, нельзя ли мне еще раз хорошенько рассмотреть его кольца. Он ничего не возразит. И, морщась, примется медленно снимать свои широченные серебряные кольца, одно за другим. Снимать, разглядывать на фоне шоссе и класть их в мою распахнутую ладонь. Ему очень захочется пошутить. Но шутка оборвется на полпути. Он закурит снова. Сузит глаза и будет исподлобья смотреть вдаль. Я нажму квадратную кнопочку двери. Стекло медленно опустится, впустив внутрь ветер и вечер. Тогда я брошу в сумерки, на пустое шоссе, на оплаканный дождем асфальт, на траву обочины горсть его колец. Они покатятся, подпрыгивая и сверкая позади машины, на фоне черных елок, темно-синих сосен и шумящих рябин. И джип будет нестись сквозь ночь, неважно куда… Вот бессмысленные желания, вот три блажи, которые меня разрушают, сбивая самолеты, ломая крыши плавательных бассейнов, вызывая наводнения и лесные пожары в мире вокруг…
С самого рождения до 18 апреля, когда ему исполнилось тридцать, он провел в уютном картонном чемодане. Его чемодан снаружи был серый, дерматиновый, а изнутри оклеен желтыми обоями с рисунком – синими косыми тире, будто идет нескончаемый дождь. В чемодане пахло старыми газетами, рукоделием, пожелтевшими кружевами, перьевыми подушками, связкой ключей, стружками, – короче говоря, обычным хламом старого чемодана, с которым когда-то его дед – советский солдат, хромающий на левую простреленную ногу, улыбаясь кривоватой после контузии улыбкой, – возвращался из госпиталя под Варшавой домой.
Каким образом молодой человек умещался в чемодане: да очень просто, сворачиваться калачиком не приходилось. Все, что требовалось, – немного прижать ноги к груди. В чемодане было все необходимое для его полноценной и вдумчивой жизни. Над головой висело бра с жестяным плафоном на гнущемся как угодно стебельке. Это было удобно. Можно было направлять свет на страницы. Книги были всегда под его правой рукой: нескончаемая стопка, в которой попадались тома из дедовой библиотеки, серия «Классика мировой литературы» в потрепанных суперобложках, под которыми синел шершавый суконный переплет. Карандаш для пометок всегда был у него за ухом. Эту привычку молодой человек перенял у деда: понемногу столярничая, мастеря ящики для цветов и скворечники для дачи, старик укладывал за ухо обрубок чернильного карандаша. И иногда, по рассеянности, ходил с карандашом за ухом несколько дней. Это придавало озадаченный и деловой вид.
Перекидной блокнотик на пружинке для заметок лежал в нагрудном кармане байковой рубашки молодого человека. Под левой рукой находилась чашка остывшего чая и валялась коробка сухариков с маком. Тут же на всякий случай был и телефон. Пока дед был жив, они часто созванивались, играли по телефону в шахматы. У каждого из них были свои карманные шахматы с крошечными фигурками-бирюльками, похожими на выпадающие из лунок детские зубы. Каждый делал по одному ходу за разговор. «Пешка с7-с5» – ладья h1-f1». Без лишних слов, нюнь и нравоучений. До следующего звонка. Во время последней партии голос деда то приближался, то отдалялся, прыгал, скакал и булькал, шея старика подергивалась, руки тряслись, трубка плясала и трепыхалась у рта. Но ходы дед делал обдуманно и хитроумно, все до единого, включая последний: «конь f3-g5, шах».
Когда деда не стало, все вдруг взбаламутилось, вздыбилось, потеряло свои прежние места. С хлопком перегорела лампочка в плафоне-колокольчике. Чай выпятил какой-то горьковатый алюминиевый привкус. В уголке чемодана, в марлевом мешочке, лежали две таблетки нафталина. Это такой химикат, которым раньше травили моль и мучных жучков. После смерти деда, видимо, по чистому совпадению, таблетки окончательно выдохлись, то тут, то там на верблюжьем одеяле, на локте старого пиджака стали появляться и бесцеремонно зиять проеденные молью дыры, словно дыры от пулек духового ружья. Или это само время подавало недвусмысленные намеки, указывая на свое присутствие в мире, на свое неукротимое превосходство.
От горя и отчаяния у него появилась привычка названивать наугад, кому уж повезет. И тихо, нараспев, будто декламируя стихи, предлагать сыграть в шахматы. Обычно на его просьбу на том конце провода люди озадаченно замирали. Тогда он пару секунд, а то и целую минуту слушал сосредоточенное молчание незнакомца, ищущую подвох недружелюбную тишину. Иногда он разрешал себе набрать номер глубоко за полночь и, пока в трубке раздаются сверлящие ухо гудки, гадать, кому на этот раз будет принадлежать заспанный, мятый, встревоженный голос: мужчине, женщине, старику, девочке. Многие бросали трубку. Некоторые возмущенно и обиженно бормотали: «Ты что, сдурел, соображаешь, который час?!»
Потом нашелся мужчина, судя по голосу – средних лет, коренастый, лысеющий, страховой агент, отец двух мальчиков и еще взрослой дочери, о существовании которой он пока не догадывался. То ли ему тоже не спалось. То ли у него была срочная ночная работа, годовой отчет, ведомости, а голова отказывалась подчиняться, и хотелось беспечно болтать ногами и смотреть на море. Как бы оно там ни было на самом деле, но этот немногословный, чуть гнусавый человек неожиданно согласился сыграть партию. И через полтора месяца вышел победителем.
На следующее утро, нерешительно приотворив фанерную крышку, молодой человек высвободил из чемодана сначала плечо, потом обе ноги. Некоторое время он сидел, припоминая, что дед говорил ему про жизнь, листал блокнот, пытался высвободить из перепутанной, ленной памяти хоть какие-то очевидные, всесильные на первый взгляд афоризмы, способные воодушевить настолько, чтобы нашлись силы оттолкнуться, вырваться из чемодана, проследовать на кухню и попытаться сварить кофе. А там уж, потом уж, за чашкой дымящейся черноты попробовать все обдумать и наметить стратегию действий, хотя бы по одному ходу, хотя бы по одному вдумчивому и хитроумному ходу в день.
Где-то в пятиэтажках, которые каждый год грозятся снести, живет несравненная Баба Йога. Я часто встречаю ее в хозяйственном магазине или прохожу мимо, когда Баба Йога шествует к метро в своих экстравагантных нарядах. На ней яркие блестящие комбинезоны, расшитые стеклярусом платья, огромные бутафорские серьги-щиты, высоченные лаковые каблуки, серебряные кокошники, огромные коралловые бусы, – все шуршит, звякает, бряцает, подобранное под цвет, дополненное карнавальным макияжем.
Сама Баба Йога маленькая, хрупкая, подтянутая. У нее настороженные карие глаза. И невозмутимое лицо влиятельного индийского божества. На вид ей за пятьдесят. Если судить по величавой походке, по неторопливым плавным движениям, она, скорее всего, артистка. Или знаменитая колдунья-сводница. Или работает в лавке амулетов. Иногда от нее струится аромат благовоний. Иногда она сосредоточенно бормочет что-то на ходу. Когда-нибудь я обязательно решусь, подойду к Бабе Йоге и узнаю, чем она занимается, чем живет, где работает на самом деле. Предчувствую, что она расскажет что-нибудь важное и полезное для всей моей оставшейся жизни.
Частенько я замечаю, как по тропинке вдоль пятиэтажек идет невидимка-женщина: ссутуленная, невзрачная, тихая. Торопливо шагает, изо всех сил стараясь быть незаметной. С годами она превратилась в стеснение, в сожаление, в боязнь. Кажется, больше ничего от нее не осталось. Чуть позади или чуть впереди нее шествует существо. Скорее всего, ее сын. Человек. Даун. Он весело и оживленно шаркает по тропинке, осматриваясь по сторонам, разглядывая балконы. Что-то мычит себе под нос. С пугливым интересом всматривается в лица бредущих навстречу людей. Наверное, для него каждая прогулка – большое событие в жизни. А сжатая, сдавленная, притихшая женщина ускоряет шаг, старается обогнать его, не смотрит по сторонам и обреченно движется сквозь дворы.
Обитает в нашем районе квадратная бабулища в шерстяном зеленом платочке, похожая на постаревшую девушку с советского плаката: «Не болтай!» За ней всегда покорно ковыляет плешивый, почти квадратный пес. На ходу, с авоськой в руке, сурово направляясь в обшарпанный хлебный киоск, бабулища-не-болтай всегда что-нибудь бормочет, грубит, возмущается, произносит обреченные, обращенные ко псу монологи. Такое поведение бабулищи-не-болтай не раз служило основанием для догадок, что в пса, вследствие некачественного питания, злых чар, зависти или окраинных будней постепенно превратилась ее соседка, уборщица подъезда, старшая сестра, бывший любовник или муж. Я тихо, почти неслышно иду за ними, стараясь подслушать, на что жалуется, на что сетует, на кого затаила обиду бабулища-не-болтай. Но ее слова всегда уносит окраинный ветер, окрашенный сизыми выхлопами и ржавчинками кленовых листьев.
