Улья Нова – Чувство моря (страница 36)
Дети Того поселка до совершеннолетия ходят по канату в безрукавках и жилетках, расшитых осколками зеркал. Ребенок беспечно и легко бежит на цыпочках, почти не касаясь каната, отчаянно балансируя и извиваясь из стороны в сторону, а зеркала на его жилетке тихонько позвякивают, не давая маленькому канатоходцу задуматься и замечтаться. Со стороны жителям долины кажется, что дети Того поселка бегают по канату в зеркальной чешуе, рассыпая по дну ущелья, по пастбищам и лугам солнечные всплески, слепя солнечными зайчиками глаза случайным наблюдателям, тайным надзирателям, любопытным пастухам и прохожим.
Дети Того поселка обучаются мастерству падать, играючи, с лету ухватывая все премудрости падения, вплоть до главного, жизненно важного удара ладонями оземь за пару секунд до удара всем телом. Дети относятся к падению легко и беспечно. Они сидят в тесной полутемной комнатке старика-учителя неугомонным рядком. Они слушают, разместившись шумной непоседливой стайкой на домотканом коврике, перекатывая за щеками леденцы, цокая языками, почесываясь, поигрывая сжатой в кулачке монеткой. Они кивают, слушая вполуха тихие речи старика о том, как правильно группироваться во время падения. Внимая его объяснениям, дети ненасытно улавливают далекие и манящие гудки поездов и, возможно, даже шум моря, которое наверняка есть где-то там, и еще дальше, за горами, за долинами, ущельями, пастбищами, лугами, за многие сотни километров отсюда.
На южной окраине Того поселка, возле кладбища жертв войны, в небольшом каменном доме живет женщина по имени Улья. Из окон ее террасы видны заросли и верхушки крестов. Бабочки и стрекозы целый день беспечно мерцают над могилами жертв, завоевателей, захватчиков и ополченцев той войны.
Женщина по имени Улья редко выходит из дома. Ее почти не видно на улочках. У нее в саду свой колодец. У нее во дворе – печь, на которой можно жарить баранину и готовить плов. Торговки каждое утро приносят ей овощи, лепешки и сыр. Почтальон и разносчик каждый вечер приносят с вершины соседней горы-сестры и из дальних селений газеты, стиральные порошки, лекарства, отрезы материи на новые платья. Маленький низкий дом Ульи окружен садом гранатовых деревьев и грецких орехов, окутан молчанием, которое сильнее шелеста листвы и шума ветра в сухих травах кладбища. Молчаливый дом скрывает и утаивает происходящее внутри плотно задернутыми шторами, опущенными камышовыми жалюзи. Некоторые любопытные утверждают, что видели в освещенном окне мужской профиль. Другие шепчут, будто по ночам не раз слышали в таинственном доме Ульи смех множества людей. Но никто точно не знает, с кем живет Улья, с кем она разговаривает, смеется и слушает музыку по вечерам.
Пару раз в месяц женщина по имени Улья все же появляется из своего райка, в синей шляпе, похожей на кувшин с обветшалыми полями. Укутанная в серо-голубые шелка, придающие ей сходство с голубем, она струится по улочке, кивает встреченным торговкам, машет рукой старушкам, курящим на балконах, и белотелым матронам, томно уплетающим ягоды на верандах своих лачуг. Приблизившись к оставшимся от моста чугунным опорам, Улья улыбается глуховатому сторожу. Она идет по канату в своей тяжеленной шляпе, в которой таится гнездо диких пчел. Она идет по канату плавно и медленно, стараясь не делать резких движений, ничего не подмечать, ничему не удивляться. Как и другие канатоходцы Того поселка, чуть разводит руки в стороны и, легко балансируя, движется над пастью ущелья.
Вокруг нее всегда вьются пчелы. Иногда их всего две-три. Иногда пчелы возвращаются с медом или улетают на поиски цветов на луга долины. Но бывает, Улья с головы до ног окутана неугомонным, взволнованным роем. Сотни пчел вьются вокруг ее лица, не зная покоя, возмущенно и непримиримо жужжа в предчувствии скорого дождя. А она медленно идет по канату к дальней вершине, стараясь не шевелиться, почти не дыша.
Жители долины подкарауливают, чтобы понаблюдать, как Улья на этот раз пройдет над ущельем. Всем интересно, что она будет делать, потеряв равновесие, сумеет ли сгруппироваться, падая вниз. Иногда во сне Дина часами сидит на огромном холодном камне в глубине ущелья, в прохладном сумраке, возле сверкающего по дну ручья. Сидит, швыряет камешки в ручей и тоже пытается покараулить Улью. Чтобы задрать голову и увидеть ее на середине каната, закутанную в серо-голубой шелк, парящую над пропастью на фоне ясно-голубого неба, в шляпе с огромными полями, вокруг которой увиваются пчелы.
Старушки Того поселка, оставившие канат, навечно осевшие на скамейках и табуретках, утверждают, будто женщина по имени Улья больше всего на свете боится высоты и пчелиного укуса. Будто бы она почти каждую ночь падает во сне в холодное ущелье, зная, что этот сон рано или поздно сбудется во всех его бликах, запахах и страхах. Поговаривают в Том поселке, что однажды, ранней весной, пятилетняя девочка Улья ела во дворе яблоко. Вообще-то, бабушка и мама строго-настрого запрещали Улье есть во дворе что угодно, даже конфеты, но в то утро девочку угостила соседка. Яблоко было желтым, с мелкими коричневыми веснушками на боках. Оно было таким огромным, что заслоняло собой двор и несколько соседних домов. Оно едва умещалось в детской ладони. Было тяжелым. Было неохватным. Улья кусала яблоко жадно, хлюпая соком, который тек по подбородку. Улья спешила, чтобы бабушка и мама не узнали, что она нарушила запрет и все-таки ела на улице. Яблочная мякоть, пронизанная ледяным ветром, приобретала привкус неба и еще щемящий, чуть грустный привкус облака, медленно ползущего над двором. Яблочный сок, пенный, липкий, пропитывал двор и соседние улочки ароматами ванили и аниса. Ранняя весенняя пчела, только-только проснувшись, прилетела на этот сладкий головокружительный аромат, кричащий себя сквозь запахи мокрого песка, сырости и черноты дворовых луж. Пчела поспешно обследовала огромное желтое яблоко, едва умещавшееся в детской ладошке. Девочка Улья откусила еще кусочек и неожиданно почувствовала резкий, безжалостный, пронизывающий всю ее насквозь укол в самый кончик языка. Двор распался, рассыпался от слез. Двор качнулся, оборвался и исчез. Поговаривают, что теперь от одного-единственного укуса пчелы у женщины по имени Улья начнется приступ удушья. Шагая по канату, она каждый раз старается победить свои страхи и плохие предчувствия. Чтобы справиться с ними, она закрывает глаза. Она мечтает. И медленно, вслепую движется к соседней вершине. За время своей жизни в Том поселке женщина по имени Улья выдумала целый мир, частью его является и Дина, которая во сне вся обмерла, завороженно наблюдая из глубины ущелья за женщиной посредине каната в медовых лучах полуденного солнца. И Улья движется над ущельем в длинной зауженной юбке, не позволяющей делать широкие шаги, заставляющей переступать часто-часто. И она продолжает выдумывать на ходу свой спасительный мир, в котором можно укрыться от страхов и плохих предчувствий. Улья точно знает, что никогда, ни при каких обстоятельствах не сможет выпустить из рук шляпу со своими пчелами. Падая в ущелье, в обнимку со шляпой, она уж точно не сумеет правильно выполнить тот главный удар ладонями о землю. Зная о своей обреченности, Улья выдумывает спасительный мир упрямо, старательно. Каждую ветвь, каждое перышко, каждый сквозняк своего мира, в центре которого – холодное море с притулившимися по его берегам портовыми городками. Бескрайнее море, окутанное дымкой, с рассекающими его баржами, которые носят человеческие имена, снова спасает Улью от страха, помогает ей дойти до соседней вершины. И Дина просыпается умиротворенной, почти счастливой. А поезд все несется сквозь пасмурное, чуть приглушенное утро, мимо полей, с которых только-только стянули снег, оголив топкую раскисшую землю с перепутанными волосами прошлогодней травы.
Глава третья
1
Над полями до самого горизонта – синий сатиновый сумрак. Фонари вспыхивают, на секунду швыряя в салон горсть серебряной фольги. Потом снова повсюду таится топкая сырая синь. Таксист ворчливо поскрипывает кожаной курткой. Закуривает и угрюмо дымит в холодящую щель бокового окна, украдкой оглядывая Дину. Смотрит изучающе, пристально, недоверчиво, потом снова отводит глаза, будто сглатывая свой назревающий рассказ.
Дина терпеливо ждет, что таксист с минуты на минуту не выдержит. Как и все, как всегда – начнет что-нибудь говорить, изливая в ее невесомое, кроткое молчание свои радости и печали. Сейчас-сейчас, он только решится на откровенность, он отважится и скоро начнет без умолку тараторить о том, что держал внутри несколько лет. Дина ждет, всматриваясь в войлочную сырость полей. Снег здесь недавно растаял. Повсюду пахнет раздетой раскисшей землей и отечным плаксивым небом. Дина замечает вдали конек одинокой крыши, редкие дрожащие огоньки окошек. И снова все заслоняет тревожащей хвойной теменью сосновый лес.
Таксист молчит, морщит лоб от какого-то своего внутреннего усилия. Потом швыряет окурок в окно и нетерпеливо жмет кнопку встроенной магнитолы. Радио шипит и скворчит на всю округу, будто на сотне сковородок поджаривают заледенелых стрекоз. Наконец обеспокоенный женский голосок вырывается из шипения и треска. Тогда таксист тихонько, почти без акцента, переводит Дине, что в городке, куда она сейчас направляется, со дня на день ждут ураган. По прогнозам метеорологов, это будет самый сильный ураган за последние сто лет.