Улья Нова – Чувство моря (страница 33)
В тот вечер, поймав возле лифта Дину, направляющуюся в ремонт обуви, соседка заманила ее к себе. Попробовать новое варенье из апельсиновых корок. Сначала Дина послушно глотала приторное рыжее золото. Кивала, улыбалась, прихлебывала чай из чашки с отколотой ручкой. На улице дворник настойчиво скреб асфальт алюминиевой лопатой. Из деревянной форточки с трещинами на пожелтевшей раме вырывался кисловатый уличный ветер. Александра Львовна мягко коснулась рукой Дининого запястья и, понизив голос, пробормотала:
– Давно собиралась рассказать. И вот наконец поймала тебя. Этой затее, Диночка, уже три года. Или лет пять, я точно не знаю. Благотворительный проект, так сейчас принято говорить. Я слышала, что в нем участвуют больницы многих городов и даже разных стран. Ты, Диночка, не спорь, а попытайся понять: хотим мы того или нет, в мире присутствует кое-что неуловимое, неподвластное нам. Вот и моя бабушка всегда говорила: «И все же какая-то сила над нами есть». Именно эта сила невзначай роняет зернышко, чтобы весы склонились к лучшему. К спасению. К жизни.
Тут Дине ничего не оставалось, кроме как подпереть щеку кулаком и приготовиться слушать, изредка участливо кивая. И Александра Львовна продолжала:
– Говорят, на море среди полного штиля случаются огромные одиночные волны. Их называют волнами-убийцами. Или белыми волнами. Такие волны возникают неизвестно откуда, среди ясной погоды. Они застают врасплох лодки, накидываются на паромы, проглатывают корабли. Ты только представь огромную волну, которая с минуты на минуту накинется на корабль, проглотит его и потащит на дно. А теперь попробуй допустить присутствие в мире неведомой и неподвластной нам силы. Тогда, возможно, ты почувствуешь, как кто-то неожиданно берет твой корабль в ладони и несет его к берегу, наперекор огромной белой волне, сквозь ураган. Несет твой корабль в ладонях, как бабочку или стрекозу. И корабль не качнется, не потеряет равновесия, не завалится набок, не пропорет днище вершинами подводных скал. Все пассажиры, наперекор любым предсказаниям, останутся живы. Все они доплывут, сойдут на берег и скоро разъедутся, разлетятся в разные концы света, оставив свое неожиданное спасение за спиной, воспринимая его как должное, как единственное и несомненное стечение обстоятельств. Я отвлеклась, но это важно. Я тоже такая: все принимаю как должное, частенько могу проглядеть подарок судьбы. Что касается благотворительного проекта больниц, о котором я хочу тебе рассказать, – вот и его организаторам хотелось, чтобы обязательно находили сходство с морской темой. Не болезнь, не боль, не лихорадка, не сбивчивые последние слова, не туманящийся взгляд. А непременно кораблекрушение, шторм, шквал, волны. Возможно, это не так буднично, не так душно. Врачам виднее, раз им показалось, пусть будет, – тут Александра Львовна доверительно понизила голос почти до шепота: – Представь, Дина, если бы утопающие разных стран начали обмениваться письмами. О чем уж они смогли бы рассказать друг другу, на что пожаловались, что посчитали нужным утаить – угадать невозможно. Каждый сам решит, чем делиться в самый отчаянный момент жизни. С человеком, который находится в таком же положении. С отчаявшимся. С безнадежным. Наверняка кто-нибудь захочет поболтать о сиюминутном. Панически расскажет о безуспешных попытках, о ежесекундных страхах, о намерении выжить любой ценой. А еще о молитвах собственного производства. Об этих трогательных слезливых зароках, которые мы втайне даем себе, оказавшись на самом краю: «Если я все-таки выкарабкаюсь, то обязательно».
В тот день Дине меньше всего на свете хотелось слышать о чужих неизлечимых болезнях, о кораблекрушениях и штормах. От чужих бед в тот день у нее начала кружиться голова. Маленькая неопрятная кухня Александры Львовны медленно покачивалась из стороны в сторону. Все куда-то плыло. Было шатко. Было невыносимо. Но Дина слушала и кивала. Между тем соседка налила себе чаю, размашисто размешала сахар сиплым колокольчиком ложечки о фарфор почерневшей изнутри кружки. Прижала солнышко лимона ложкой, будто наконец поймав его и больше никогда не желая отпускать. Обжигаясь, Александра Львовна отхлебнула кипяток. Откусила половинку карамельки. А вторую половинку с оттянутой запятой желейной начинки отложила в фантик, на вечер. Слегка оправдываясь, она пожаловалась, что из-за повышенного сахара, который снова показали анализы, приходится ограничивать сладкое.
– С моего повышенного сахара все и началось. Лечащий врач, а она преподает на кафедре, неожиданно рассказала об этом проекте больниц, о письмах утопающих. Положа руку на сердце, я не решилась в него ввязываться, но теперь часто думаю о том, что могла бы написать. И о том, что в таких случаях пишут другие. Наверняка в этих письмах кто-нибудь хочет вспомнить моменты счастья, перебрать до мелочей беззаботные дни, которым, как когда-то казалось, не будет конца. Я теперь часто думаю об участниках, о людях, которые пишут друг другу из разных больниц. Ты только представь, Дина, запертый человек. Который оказался в тесной комнате неизлечимого недуга, в западне злой судьбы, в шторме лихорадки, в океане отчаяния. Стиснутый, сдавленный, оглушенный. Все распутья пройдены. Все отпущенное миновало. И теперь – только последняя комната, только последняя каюта. Койка. Потолок. Окно. Считаные дни. Скорее всего, такой человек отчетливо подозревает, что движется к необратимому мгновению, за которым – тишина. Он все еще сопротивляется, старается не понимать до конца. Чтобы оставить маленький неосмысленный уголок, в который проскользнет надежда, забьется, затаится там и будет мерцать. Именно этой надеждой такой человек наперекор всему еще держится, еще не сник, еще до конца не смирился и продолжает думать, что все-таки сумеет это перебороть, что сможет не утонуть, как-нибудь справится и спасется. Хотя бы на этот раз. Хотя бы еще ненадолго.
Дина уже поняла, что слушает не лестничную притчу Александры Львовны, в финале которой последует мораль расправлять спину и смотреть только вперед. Нет, сегодня Александра Львовна отошла от обыкновения говорить издалека, сообщать простые истины витиеватыми баснями спального района и получасовыми притчами окраинных будней. Все так и есть: больницы разных стран около трех лет назад начали этот необычный обмен письмами. С тех пор тяжелобольные, безнадежные по всему миру, обреченные на скорый уход люди могут при желании писать друг другу. По старинке: рукой, ручкой, на листке, вырванном из тетрадки, из блокнота, из записной книжки. Писать, зачеркивая нечаянно проскользнувшие буквы, заштриховывая неудачно подобранные слова. Зная, что послание извлечет из конверта такой же обреченный и страдающий, запертый в последней каюте, переживающий свой нарастающий шторм. И многие соглашаются в этом участвовать. Пишут друг другу, не подавая виду, что боятся, что близки к отчаянию. Пишут обо всем, чем хотелось бы поделиться. Планами на предстоящий день, который может оказаться последним. Списком предстоящих трат, который, скорее всего, никогда не удастся осуществить. Мечтами, которые могут остаться невоплощенными из-за того, что время вышло. Сожалениями о своих несвершениях и невстречах. Мыслями, возникающими в предчувствии белой волны величиной с пятиэтажный дом, которая скоро укроет корабль, проглотит его сизой шумливой пастью, сомнет и потянет к кромешной и беззвучной темноте дна. Иногда в дни острых предчувствий утопающий оказывается один на один с шатким, ускользающим миром. Даже близкие не всегда способны это понять. Даже они не в силах проникнуть внутрь запертой каюты последних дней, на палубу корабля боли и слабости, уносящего своего единственного пассажира все дальше и дальше от берега в открытое море.
– На днях прочитала в газете, – продолжала Александра Львовна, немного взбодрившись чаем, – не помню, куда я ее подевала. А ведь подумала, что надо бы отложить для тебя. Там разные доктора и родственники больных рассказывают, что они видели, чему являлись свидетелями. Все сходятся на том, что послания утопающих принесли облегчение, замолили застарелые боли, отпустили грехи. В газете это назвали по-научному, особым словом. Извини, забыла, память раньше была такая крепкая, стихи с первого раза могла выучить, а теперь все рассыпается. Ничего не запоминаю. Только общий смысл, какие-то обрывки. Ну и ладно. Все в этой статье сводится к простой мысли, все к той же «какой-то силе над нами». Понимаешь, Дина, каждый может однажды испытать присутствие этой неведомой, неподвластной нам силы. Видимо, это удается в тех случаях, когда появляется цель – поддержать, приободрить, хоть ненадолго спасти человека, которому хуже, который слабее, который уже почти утонул. Такое иногда бывает: горе притупляется, если в твоей жизни появляется тот, кого надо поддерживать и спасать. Любая беда слабеет вблизи большей беды. Любая боль слабеет, когда ты пытаешься чем-то помочь другому. В этом, я думаю, и заключается действие этих писем, которые пишут друг другу безнадежные люди из самых разных больниц.
Дина хотела перевести разговор на другую тему, собиралась спросить Александру Львовну, как сейчас ее сахар, как вообще ее самочувствие, что говорит врач, но не смогла. Она заслушалась, а потом почти крикнула, что тоже хочет писать письма утопающего. Она не стала объяснять оторопевшей Александре Львовне, что тоже безнадежна. Что она уже которую неделю истончается, тает, утрачивается, всеми силами стараясь сохранить хотя бы отсвет своей любви. Старается сохранить хотя бы память о своих надеждах, обернувшихся стеклянным кинжалом в ее сердце. Дина попросила дать ей адрес. Сегодня же. Она потребовала так настойчиво и твердо, что отказать или помедлить было невозможно. Александра Львовна с готовностью бросилась через сумеречный коридор, заваленный коробками, старыми ридикюлями, связками пожелтевших газет, в дальнюю комнату. Почти бежала, сопровождаемая визгом собак, решивших, что пришло время долгожданной прогулки. Под ликующий лай Александра Львовна металась среди старых кресел, серванта, книжных шкафов и тумбочек. Озадаченно бормотала: «Куда же я могла деть?» Разыскивала очки. Хватала то потрепанную записную книжку с рисунком под палех на обложке, то совсем древний ежедневник, рассыпающийся на странички.