Улья Нова – Чувство моря (страница 23)
На кухне Лида, укутанная в старую ангорскую шаль, от этого похожая на нахохленную сову, шепталась с хромой старухой-соседкой, нагрянувшей под вечер измерять давление. Не доверяя показаниям своего ручного тонометра, старуха часто приходила по вечерам, до сих пор не теряя надежду выиграть соревнование со сватьей – кто окажется крепче, кто кого переживет, кто в итоге наденет черный костюм, траурную шляпку и выронит всепрощающую слезу на похоронах ненавистной родственницы, великодушно отпустив все грехи и обиды.
Видимо, Лида со старухой тоже обсуждали прогнозы метеорологов, обещающих вторжение в городок урагана. Чуть склонившись над столом, указав слезящимися бульдожьими глазами в сторону припозднившегося капитана, старуха что-то бормотала, понизив голос. В коридоре был слышен только ее шепоток, похожий на бульканье закипающего супа. Капитан на всякий случай прислушался, и кое-что ему все-таки удалось разобрать:
– …все получает? Кто же это ему так часто пишет? Ты бы узнала…
– …капитану пишут часто, – со старательным ударением на каждом слове подхватила Лида. Она произнесла это хлестко, умышленно повысив голос, чтобы он расслышал.
Капитан на всякий случай прикинулся сосредоточенным и медлительным. Он намеренно замешкался в прихожей, даже слегка перестарался: уронил с вешалки плащ, споткнулся о рядок тапочек и ботинок. Наконец, уловив спасительное шипение раздуваемой манжетки тонометра, он опомнился, выхватил письмо из внутреннего кармана пальто. И поскорее проследовал к себе в комнату.
Он хранил письма в жестяной коробке из-под печений. Под стопкой пожелтевших квитанций, телефонных счетов, забытых чеков и гарантийных талонов. На днях, почуяв отчаянное любопытство Лиды, он перепрятал коробку в дальний угол секретера, куда в последний раз заглядывали года два назад. Здесь, будто в полутемной гробнице, покоился разбитый бинокль, будильник без батарейки, наручные часы с оборванным ремешком, ручки без стержней, растрепанные кошельки, заброшенные блокноты и патефонная пластинка – нечаянно вынырнувшие из прошлого, кое-как уцелевшие в схватке со временем вещи.
Обычно он читал письма, когда Лида отлучалась в дальнюю аптеку у железнодорожной станции или убегала на заседание кружка. Проводив ее взглядом до остановки, дождавшись, когда подойдет маршрутка, заботливо проследив, как Лида влезает внутрь, капитан еще пару минут стоял навытяжку у окна. Потом, оживившись, он нетерпеливо разрывал конверт, каждый раз оставляя множество зазубрин и лохмотьев по краю. Он присаживался на диван, высвобождал письмо и читал, закинув ногу на ногу. Сдержанно хмыкал, совсем забыв, что на нем войлочные домашние тапки. Иногда он вздрагивал от вторгающихся в комнату гудков и криков с улицы. И не замечал, как дом медленно заливают сумерки, а за ними – скуповатый свет фонарей, похожий на золотую краску, осыпавшуюся с хрупких и невесомых новогодних шаров его детства.
4
Последнее письмо отличалось от всех остальных. На сиреневом конверте с тремя расплывчатыми штемпелями и рядком марок, изображавших старинные автомобили, был указан обратный адрес. Капитан почувствовал, что он написан кротко. Если бы можно было писать тихо, то адрес выводили почти шепотом, не размыкая губ, чуть округлыми печатными буквами с неожиданным завитком «у». Поскорее упрятав нераспечатанный конверт в карман, он побрел к дому вдоль серого бетона рыбоконсервного комбината, по улочке утонувших в снегу приморских вилл, с наслаждением втягивая ноздрями вкусный дух жареной рыбы, которым пропахла стылая синь неба. Он забыл, что совсем недавно, истязаемый лихорадкой, перестал надеяться увидеть приморские виллы и пустынные заснеженные улочки хотя бы еще раз, напоследок. Приподняв воротник пальто, чуть сгорбившись и прибавив шагу, он шел мимо пригорка, который с некоторых пор ворчливо обзывал «памятником потерянному времени». Наметил сегодня оставить его без внимания, но все-таки вернулся, потоптался рядом около минуты, будто отдавая дань похороненному здесь неизвестному герою войны. Он вдруг почувствовал, что сегодня стоит у памятника не один. Про себя он рассказывал той, которая далеко, что весной и летом этот небольшой пригорок украшают пестрой клумбой из бархатцев, астр, петуний и колокольчиков, воссоздавая огромные часы со стрелками из белой фанеры. Возле цветочных часов любят фотографироваться молодожены, восторженные выпускницы и умиротворенные пенсионеры из окрестных пятиэтажек, наверное, предполагающие, что таким образом они чтут остановленные, превратившиеся в вечность мгновения своей жизни.
На фоне лучистых сугробов цветочные часы заменял узор из разноцветных стружек: ярко-синих, алых, желто-оранжевых. Обычно, останавливаясь возле пригорка с «памятником потерянному времени», капитан перетряхивал свои попусту потраченные дни с усердием продавца бакалейной лавки, ворчливо подсчитывающего недостачи. Теперь, после больницы, после истязавшей его лихорадки, потерянное время напоминало просыпанный разноцветный бисер, который скачет в разные стороны: пойди-ка, собери. Голубые, оранжевые, ярко-синие, бордовые бессмысленные мгновения, никак друг с другом не связанные, ничего не обещающие, цокающие по паркету беспечными слезинками стекла.
Раньше, в умиротворенные и прозрачные воскресенья, ненадолго переняв от просветлевшего неба и скользящих по нему чаек ясность и легкость, возле цветочных часов капитан любил припоминать и подмечать все, что указывает на ход времени и напоминает о его существовании. В такие дни мелкий дождь, осыпающий стекла витрин, создающий вышивку капель на ворсистой шерсти пальто, казался ему тайным работником времени. Машины, крошечные частицы огромного часового механизма, сновали туда-сюда по проспекту. Снег, косо штрихующий темный проулок, мерцал свои секунды в сияющей шевелюре фонаря. И крылатки кленов, словно намеренно просыпанные из огромной корзины над городком, трепетали перед окнами иссушенными крыльями, заполняли сквер кружением, отсчитывая минуты, обозначая безвозвратное утекание между пальцами, ускользание из-под ног еще одного октября.
Но случались редкие туманные дни, когда впавшему в задумчивость, окутанному собственным прошлым капитану казалось, что потерянного времени на самом деле не существует. Ведь бессмысленные дни, случайные часы, потраченные впустую минуты нанизываются на невидимую нитку, создавая запоминающийся и неповторимый узор жизни. Бессмысленный. И непостижимый. Да и стоит ли жалеть, если в конечном счете любая жизнь, любая любовь и любой день со всеми растраченными попусту или прожитыми со смыслом минутами – всего лишь попытка. Всего лишь случайная, слепая, брошенная наудачу попытка жизни, любви и дня.
По дороге домой он понял, где напишет ответ той, которая далеко. Это пришло вспышкой, целостной, убедительной. Отчего-то обнадеживающей, будто долгожданное решение задачи, будто разгаданный выход из тупика.
На следующее утро он облачился в выходной синий костюм в едва различимую серую полоску, как если бы собирался на долгожданное свидание или на встречу с нотариусом. Старательно погладил и надел белую рубашку. Решил обойтись без галстука, кажется, так сейчас принято у молодых. Словно боеприпасы, укладывал в карман пиджака конверт с наклеенными на него марками, гелевую ручку, очки «для близи», несколько чистых листов блокнота, зажигалку и две папиросы. Ни один кузнечик стыда не пиликал в его душе. Ни одна летучая мышь смущения не трепыхнулась в сердце. Лишь невозмутимость и спокойствие. Лишь правота и убежденность, как будто после стольких лет перерыва он снова отправлялся в плавание. Пока он запирал входную дверь на заснеженном крыльце, в виске сипели слова доктора Ривкина, обращенные к полупрозрачному, на вид совсем невесомому парню из соседней палаты, застуканному на лестничной клетке с сигаретой. Укоризненно и шутливо: «Опять нарушаете!» – «Ничего страшного, – смешливо возразил капитан окантованным инеем яблоням, – от парочки папирос еще никто не загнулся».
На кухне радио приглушенно бормотало последние новости. Он уловил, что ученые зарегистрировали в северной части моря рекордные по силе порывы ветра со скоростью 195 метров в час. Теперь встревоженные синоптики сходились во мнении, что назревающий ураган станет мощнейшим за последние сто лет. По предварительным расчетам, в конце месяца он ворвется в город. Начальник береговой охраны чеканно пообещал в ближайшие дни доложить о готовности охранных сооружений ко встрече со стихией.
За ночь намело, укутав улицы по горлышко. Белое пространство, слепящий мех, роящаяся в воздухе слюдяная крошка, перламутровая пыль. К утру от городка осталась лишь мелькающая тут и там черепица крыш, тусклые насупленные флюгеры, рыбьи скелеты антенн, редкие огоньки в заметенных окошках. Дворники не везде успели расчистить тротуары. Капитан решительно маршировал, вслушиваясь в поскрипывание снега под подошвами, про себя слегка подшучивая и украдкой переговариваясь с той, которую совсем не знает.
На перекрестке девушка в тертом кроличьем полушубке и зеленой шерстяной юбке до пят собирается набрать воду из колонки в пластиковую бутылку. Но все никак не осилит жесткий рычаг насоса. Напористый ветер набрасывается со спины, лишний раз безжалостно предупреждая о скором вторжении госпожи Алевтины, о ее предстоящем разгуле в городке и окрестных бухтах. «Ну это мы еще посмотрим!» – Хмыкнув, капитан с юношеским задором налегает на ледяной рычаг колонки, жмет сильнее, чувствуя, как жадный вдох, непредвиденная затяжка морозным воздухом, обжигает и будоражит все внутри. Вода хлещет, вспененная, яростная, заставляя девушку отпрыгнуть маленьким шустрым зверьком. Ее льняные волосы рассыпаются по плечам. Но все мысли капитана заняты той, которая далеко. Он думает, как бы рассказал ей об этой сценке на заснеженной улице, среди особняков с черными башенками и изящными коваными балконами. По привычке он зачерпывает ладонью до ломоты ледяную воду, глотает этот буравящий горло утренний свет, умывается, подмигивает девушке, которая уже успела наполнить бутылку и теперь закручивает крышечку двумя зябнущими птичьими пальчиками.