Улья Нова – Чувство моря (страница 20)
Мало кто догадывался, что на самом деле каждый раз, когда художник завершал картину, каждый раз, когда он наносил последний мазок на полотно, рассказывающее о неуловимом разрушении и ветшании городка, с ним приключалось что-нибудь неприятное и непредвиденное. После окончания первой картины цикла художника покусала дворовая собака. Она набросилась на него у ворот лицея. Выскочила из темноты, долго лаяла, угрожающе обнажая лиловые десны. Она кидалась нетерпеливыми скачками, все-таки сумела прокусить джинсы на левой ноге и алчно вцепилась художнику в голень, будто защелкнув замок злых блестящих клыков.
После окончания второй картины монументального цикла три мучительные ангины истязали художника почти без просветов, одна за другой.
После окончания третьей картины его настигла и довела до больницы аллергия на тополиный пух. Неизвестный художник лежал под капельницей, окруженный белой трепещущей пустотой, пропахшей хлоркой и стерильными бинтами.
Завершив четвертую картину, он решил обхитрить необъяснимую и неприятную закономерность. Старался быть осторожным и осмотрительным. Принимал на ночь таблетку аспирина. Двигался медленно и степенно, опасаясь поскользнуться, поперхнуться или нечаянно подвернуть ногу. Он даже на некоторое время забросил велосипед. И переходил шоссе по пешеходному переходу, внимательно озираясь по сторонам. Как-то раз вечером он выпил вина. Потом задумчиво мыл стакан на кухне. Граненый винный стакан на невысокой ножке неожиданно лопнул у него в руке. Два острых осколка впились в ладонь неизвестного художника, и через секунду раковина была в крови. С тех пор художник боялся завершать картины ветшания и тлена. Он умышленно и суеверно оставлял в каждой некоторую недосказанность. Боязливо останавливал и отстранял от холста кисть, норовящую прорисовать все до мелочей. Поговаривали, что из-за этого в столице у него появилось имя. Однажды оно вспыхнуло, возникло и теперь часто мелькает на страницах газет по случаю выставок и биеннале.
Несмотря на неожиданную славу, художник по-прежнему часто приезжает в городок. Он все так же часами сидит на пустынной набережной в заводской зоне. Смотрит на ту сторону реки, наблюдает ленивые передвижения кранов, проплывающие мимо катерки и старается уловить неукротимый ход времени. Он по-прежнему носит твидовую фуражку, купленную в магазинчике шляп на пятиконечной площади с памятником в те далекие безымянные дни, когда еще никто не догадывался и не подозревал о его существовании. Он помнит, что медлительная продавщица шляп всегда подбирает головные уборы под цвет глаз. И, конечно же, художник по-прежнему разыскивает в городке разрушенные дома, покосившиеся ворота доков, заброшенные портовые склады, умирающие липы.
Как ни странно, единственным человеком, которого капитан встретил в тот день во время своей последней прогулки к морю, оказался этот чудак-художник. Они никогда не были знакомы, но знали друг друга в лицо и давно здоровались за руки. Капитан и на этот раз пожал узкую холодную руку художника, напоминавшую выброшенную на берег рыбу. Капитан немного стеснялся стариковского вязаного джемпера, который Лида все же заставила надеть (поймав его в коридоре, она сначала причитала, упрашивала отложить прогулку, но потом умолкла и только качала головой, будто провожая мужа в последнее плавание). Стараясь скрыть одышку, капитан бодро попросил у художника сигарету. Он впервые в жизни просил сигарету не для того, чтобы курить. Хотелось, чтобы сигарета сопровождала его в последней прогулке к морю, дразня и подбадривая хотя бы одной запретной затяжкой. Ему казалось, что сигарета в кармане создаст мимолетную убежденность, будто все по-прежнему. На ходу ее можно будет мять и крутить в пальцах, как всегда, как раньше.
Обычно внимательный к деталям, художник придирчиво всмотрелся в капитана. Подметил клетчатый зонт-трость, нечаянно затесавшийся сюда реквизит из другого, чужого фильма. Художника озадачили худоба и бледность, но особенно – эти целлофановые, усмиренные глаза. Художник как будто впервые разглядел этого человека, прочувствовал его усталым и пошатнувшимся. От неожиданности он так разволновался, что долго хлопал себя по карманам в поисках зажигалки, хотя капитан не просил прикурить. Художник понял: ему надо срочно писать портрет. Каким-то образом остановить и запечатлеть сизый трепещущий свет на лице этого человека, создать первый и единственный портрет увядания, ускользания, утрачивания. Он никогда не писал портретов и поэтому не умел подобрать слова, чтобы упросить капитана позировать. Вместо просьбы художник промолчал, растерянно улыбаясь. Он пожелал капитану доброго дня сиплым бесцветным голосом, похожим на растворитель. И потом долго смотрел вослед, запоминая, как этот человек, окутанный мелодией своей нарастающей слабости, тягостно наваливается на клетчатый зонт-трость, сбивчиво пробирается по улочке навстречу ветру.
Ковыляя по кленовой аллее приморского парка, пыхтя одышкой, стараясь думать о том, что каждый шаг приближает его к морю, капитан уловил незнакомый, тревожащий звук. Он остановился, глотнул воздуха, отер лицо ладонью. Казалось, впереди бренчат на банджо зачин веселого танца, в котором скоро закружатся случайные прохожие, приехавшие к морю велосипедисты, читающая на скамейке старушка, школьница, подставившая веснушчатое лицо солнцу, чайки и молчаливые рыбаки, стерегущие удочки вдоль берега призрачными изваяниями в синих и зеленых дождевиках.
Потом капитан вспомнил: возле заброшенного морского вокзала с нарисованными окнами года три назад умостили площадку для отдыха, окружив ее скамейками и кустами белого шиповника. Зимой и осенью людей там не встретишь, потому что повсюду орудует стая очумевших колючих ветров. Зато весной, когда по городку струится аромат гиацинтов, украшающих клумбы бульвара, каждый день кто-нибудь сидит на скамейке, подставляя лицо солнцу. Каждый день кто-нибудь благоговейно любуется дюной белого песка, предчувствуя море, которое за ней скрывается.
Посреди площадки – пустой белый флагшток. В начале лета, в честь открытия курортного сезона, на его мачте поднимают ярко-синий флаг. Полотнище трепещет и выплясывает на фоне неба неугасимым огоньком газовой горелки. Сейчас высоченный флагшток, будто устремленный в небо спиннинг, покачивается от напора вырвавшихся с моря ветров. Родившись из волн, едва оперившиеся ветерки и старые могучие ветра настойчиво устремляются в переулки. Драчливые седобородые сквозняки, леденящие саблезубые шквалы вторгаются в улочки, сквозят мимо вилл, костела и пустыря. Частенько среди этой своры находится неуловимый ветер-младенец. Отстав от своих, он весело и неугомонно хлопает по кнехту ледяными ладошками, пропахшими песком, ракушками и подгнившими водорослями. Гибкий флагшток качается и трясется на фоне неба. Кнехт из крученой проволоки отбивает по мачте бодрую чечетку. Бывают дни, когда эта погремушка привлекает слушателей. Они усаживаются на скамейки, зажмуривают глаза, замирают. И пытаются понять торопливую и упрямую музыку ветра, который веселится, злится и буянит в двух шагах от моря.
Сегодня капитан впервые прислушался к неугомонной мелодии, в которой он различил столько силы и столько жизни. Кажется, он расслышал в ней маленькую необузданную вечность. И еще подумал о том, что жизнь ограничена во времени, но иногда все же в ней случается неожиданное и кратковременное бессмертие. Ему показалось, что одно из таких бессмертий он сейчас испытал. Тогда он качнулся и побрел по аллее дальше. Не останавливаясь. Не оглядываясь на проносящиеся мимо машины и гудящую за спиной маршрутку. Не обращая внимания на одышку и унизительную, безбрежную, пожирающую слабость. Он так торопился, что взмок и не чувствовал рук. Он так упорно и отчаянно спешил, будто выход к морю и в самом деле был его единственным выходом и последним спасением.
На пустынном берегу подслеповатое небо напоминало замешенный на молоке бетон. Море накануне зимы обрело сизый, заточенный до остроты оттенок. Цветным пятном его рассекал тут – ярко-синий катер береговой охраны, там – зеленый рыбацкий траулер. Напомнив, что сегодня будний день, сладковатый выдох рыбоконсервного комбината окутал сизой дымкой широкий песчаный пляж, усыпанный ссохшимися водорослями и камешками, что расставлены прибоем в идеальном порядке, будто шашки в начале партии.
Он прислушался: море ревело диким зверем, булькало, бултыхалось, плескалось, всхлипывало. Само для себя оно было и речью, и молчанием. Он вспомнил: чтобы у моря что-нибудь найти или понять, надо выйти на берег несколько раз, нанизывая на себя истины, постепенно складывая осколки впечатлений. Он знал: когда ты один на берегу, все, с кем ты мысленно говоришь или к кому ты молчишь – рядом с тобой. Но в этот день рядом с ним на берегу не было никого.
На горизонте, по свинцовой неулыбчивой глади неприметно ползла баржа. Заметив ее, капитан на мгновение застыл, как всегда припомнив, что каждая из них носит человечье имя, названа в память о летчике, герое войны, знаменитом враче или ученом. Когда капитан думал о сухогрузах, неторопливо перевозящих из страны в страну уголь под именем некогда существовавшего на земле человека, ржавая лента тоски ложилась на его сердце, будто шкив, норовящий задействовать в большом непостижимом механизме. Ледяная лента тоски, вызывающая отчаянное сопротивление. Вот и сейчас, с трудом взяв себя в руки, он волевым усилием успокоился, глубоко вдыхая через нос и резко выдыхая через рот, как советовал ему доктор Ривкин. Осознанный вдох, солоноватый и влажный. Размеренный, осмысленный выдох, совпадающий с шуршанием набегающих волн. Дышать, чтобы жить. Дышать через силу, чтобы по возможности, из слепого упрямства, длить свои дни.