Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 56)
Буфет располагается во дворе, в одноэтажном флигеле с дверью на тугой, недоброжелательной пружине. В полумраке квадратной залы, опустив глаза в тарелки, профессорско-преподавательский состав института сосредоточенно уплетает супы, бряцая ложками, изредка обрывисто переговариваясь.
Выбрав себе на кухне самообслуживания гречку с говядиной, капустный салат и чай, Маруся спешит со своим подносом на свободное место, стараясь никого не задеть, не испачкать и не выронить положенный ей по распоряжению ректора обед.
За обедами аспирантка Маруся обычно узнает, что волнует профессоров, доцентов и старейших сотрудников института. Большинство из них – люди за пятьдесят. За громоздкими очками тускнеют настороженные взгляды преподавателей с опытом. Их губы даже во время еды сжаты, а уголки ртов скорбно оттянуты вниз. Зачерпывая алюминиевыми ложками щи, знатоки естественных и общественных наук полушепотом пересказывают друг другу новости, услышанные накануне в вечерней программе. Чуть понизив голос, высказывают ожидания повышения зарплаты. В зависимости от настроения внутри института, перешептываются на тему возможного переезда на окраину, в здание бывшего Дома культуры работников путей сообщения. Спорят, возмущаются, с убеждением высказываются. Но все чаще в последнее время со стороны соседних столиков любопытное ушко Маруси ухватывает тихий стук ложек по дну неглубоких тарелок, покашливание, шуршание салфеток, шарканье ног, скрип стульев. Или робкий разговор о погоде. Маруся заметила, что такие разговоры очень удобны. Каждый может высказаться смело и решительно, не боясь кого-нибудь обидеть или оскорбить своим мнением, не особенно вникая в слова остальных. И ведь правда, что-то неладное происходит в столице. Лето – не лето, зима – не зима.
Поздним вечером, когда двор института освещает один-единственный голубоватый фонарь, а по козырьку парадного постукивает дождь, выскальзывает Маруся из комнатки, гремит ключами в коридоре, погруженном во мрак. Невесомо и легко, похудевшая за день, но довольная собой, покидает она здание, доброжелательно кивнув на прощание старичку-вахтеру, клюющему носом в фанерной будке. Бежит по пустынному институтскому дворику с расплетающейся косой, подставляя личико ветру, забывая по дороге точные знания и естественные науки.
В такие вечера быстрой убежденной походкой направляется Маруся не к ближайшей станции метро, а к той, что находится подальше, в самом центре. Похожа она на невидимую человеческому глазу птицу, что вырвалась подышать воздухом и неожиданно попала в оживленный город. Перепугана, взволнована и восхищена Маруся всем, что видит вокруг. От этого всевозможные ожидания, предчувствия и страхи разрастаются, роятся в ее груди. Онемела, щеки пылают, а кончики пальцев – холоднее льда. Коса расплелась, медовые волосы волнами вспрыгивают на плечах, кольцами вьются на спине в такт походке. И никто почему-то всего этого не замечает. Все смотрят сквозь Марусю, все смотрят сквозь друг друга. Разглядывают стенд в глубине парфюмерного магазина. Щурятся, узнав в витрине закусочной знакомого. Удивляются новой вывеске на месте бывшего магазинчика обуви. Парни в аккуратных клетчатых куртках, в твидовых пальто без интереса рассматривают брюнетку на рекламном щите. Наблюдают через лобовое стекло беседу двух мужчин в полумраке черного «Ниссана». Глядят вдаль, вышагивая в такт музыке, заткнувшей им уши, дабы перекрыть доступ звуков города внутрь переутомленной за день головы. Бредут на шпильках обезжиренные и загорелые девушки. Без восторга посматривают по сторонам, улыбаясь половинками припухлых ртов. А Маруся растерянно движется по тротуару, стараясь, чтобы несущиеся навстречу не налетели на нее. Раздумывает над первой главой диссертации. И задается вопросом: не зайти ли сегодня в книжный?
Как-то в феврале они неожиданно столкнулись возле стеллажа с монографиями и учебниками по экологии. Митя узнал со спины изумрудный платок и медовый завивающийся хвостик косы.
– О, приветик! Чего здесь делаешь? – не глядя на Марусю, как всегда ничему не удивляясь, невозмутимо поинтересовался он.
– Книжку ищу. Вот эту. – Стараясь быть спокойной и равнодушной, она указала пальчиками на учебник, который он держал под мышкой.
– Последняя. Я специально за ней приехал. Тебе зачем?
– В аспирантуре учусь, – вежливо и сухо бросила Маруся.
– Небось пишешь диссертацию про потепление. И со временем станешь профессором потепления, – тут же подхватил и поддразнил он.
Последовала тишина, которая длилась неизвестно сколько, ведь Аси не было поблизости и некому было засечь время, за которое Маруся немного обиделась, хотела уйти, но была поймана за локоть.
Чуть позже они были замечены камерой слежения возле кассы, где покупали учебник, один на двоих. В очереди Митя что-то рассказывал, но его слова заглушал шум книжного, напоминающий гудение огромного улья. Маруся стояла рядом, недоверчиво поглядывала на него, хмурилась, а потом едва сдерживала смех.
Магазинный турникет настороженно заверещал. Они остановились в дверях, долго по очереди рылись в пакете, показывали охраннику книгу и чек. На улице Митя приготовился, что Маруся, как всегда, ухватится за рукав и начнет болтать без умолку. Но она медленно шла рядом, прятала руки в карманах, любовалась снежинками и ничего не говорила. Почему-то именно сейчас ей захотелось последовать совету мамы и бабушки: она выпрямила спину, расправила плечи, шла легкой танцующей походкой. Стараясь ни о чем не думать, молчала и наблюдала, что произойдет дальше.
Митя с нетерпением ждал ее обычного монолога. О чем угодно, пусть даже о выхлопах или о загрязнении рек. Но молчание не нарушалось. От его порывистых вздохов в небо вырывался клубящийся пар. Чтобы как-то защититься от неловкости и тишины, он хотел сделать вид, что записывает что-то в свою черную книжечку. Но записной книжки в карманах не оказалось. Он рылся в рюкзаке уже третий раз и медленно шел рядом, пытаясь угадать, куда она смотрит, о чем она думает и почему молчит. Совершенно неожиданно в этот момент он впервые по-настоящему увидел ее лицо, обрамленное мехом капюшона и изумрудным платком: затаившее надежду, готовое расплакаться, ждущее объяснений, с мерцанием множества золотистых огоньков в глазах.
Потом они бежали вниз по улице, среди толпы, окутанной вихрями снежинок. На тротуарах вилась поземка, затягивая белой пудрой рассыпанные тут и там ледяные дорожки. Капюшон упал, снежинки сверкали в Марусиных волосах – она это чувствовала по тому, как Митя на нее поглядывал. Навстречу брели девушки, пружиня на каблуках, разрумяненные от морозца, с разноцветными бумажными пакетами из магазинов. Парочки плыли навстречу, обнявшись. Стайки молодежи хохотали. Но Митя не обращал на них внимания, не видел ничего вокруг, молчал, а потом почти прошептал:
– Аська тебе наверняка доложила. Я подрабатывал на радио. Потом взялся за передачу про экологию. Между прочим, из-за тебя. Ты мне все уши прожужжала этим своим климатом планеты. Ну, я и предложил знакомому отца, важному человеку с этого радио, сделать передачу про твое дурацкое потепление. Потому что ты говорила, что нет людей, которые бы позаботились о природе. Вот я и решил за это взяться. А теперь не знаю, как быть. Я ничего не понимаю в потеплении. А там уже сроки. И люди. Я наобещал. И теперь не представляю, что делать.
Он бежал рядом, сжимал Марусину руку и, чтобы согреть, прятал в кармане своего синего пуховика. Маруся ничего не ответила, потому что прямо перед ними разворачивалась широкая ледяная дорожка. Митя, придерживая ее за талию, бесстрашно бежал навстречу черной ленте льда, они уже скользили, взявшись за руки, мимо сверкающих витрин, мимо машин, на стекла которых брызгали блики фонарей. Они катились мимо помпезных московских домов, памятника, длинноногих девиц, глянцевых пакетов с покупками, на которых искрили снежинки.
– Ты меня втянула в это потепление, подставила, а потом пропала, – обиженно пробормотал Айсберг.
Они бежали вниз по улице, смеясь, запыхавшись, в обнимку. Вдали медленно ковыляла в переулок снегоуборочная машина. Будто бы ей вослед Митя пробормотал:
– Аська говорит, что я своровал твою идею. Дура. Ничего не понимает. Я хотел что-нибудь сделать. Для планеты. И для тебя. Еще, между прочим, я собирался на днях позвонить. Боялся, что ты обиделась и не станешь со мной разговаривать. В последнее время я очень скучал. И кое-что важное понял. А передача и это дурацкое потепление тут ни при чем… И все же, – сбивчиво добавил он, – что бы ни говорили эти твои ученые, его причины не всегда понятны. А порой – совершенно непостижимы.