Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 37)
Пока Аня была в метро, на город обрушился ливень. Улицы пропитались темной речной сыростью, топким прибрежным илом. Впереди проулок терялся в сизом прохладном сумраке с трепещущими мотыльками мутных огоньков. Будто в ответ на Анины опасения, будто учуяв ее суеверный страх, город впервые явил свою беспокойную ночную изнанку, пронизанную хлестким подмокшим ветром. Тут и там мелькали таящиеся силуэты, выбравшиеся из подворотен ближе к ночи. Дождавшись темноты, тени жадно и нетерпеливо крались по своим делам. Навстречу неслась шумная стайка пьяных девушек с кроваво-красными смешливыми ртами. В проулках встревоженные прохожие двигались порывисто, будто на каждом шагу готовились подскочить, вырвать что-нибудь из робких растерянных рук. И убежать. И потонуть в темноте затаившегося города, с надменной насмешкой ждущего своих ночных спектаклей, заслуженных и заработанных за день, развлекающих его полусон драк, криков, визга и стонов. Аня издали заметила двух бледных мужчин, спешивших куда-то в заношенных куртках, в потрепанных джинсах, как будто они отчаянно убегали от настигающей безнадежности, все еще рассчитывая исподтишка урвать, хитростью заполучить свое. Их цепкие, ненасытные взгляды плюхались липко, как слизни. Аня опасливо прятала глаза, обходя черные маслянистые омуты луж, мерцающие холодными желтушными отсветами лампочек и фонарей.
Раз-другой она все же отважилась, пугливо попыталась разыскать свое отражение в витрине кафе, в мутном стекле кондитерской. Все еще норовя пересилить это гнетущее, мраморное, со всей силы громоздившееся в самом центре груди. Но, несмотря на старания, Аня так и не нашла своего отражения в витрине кондитерской, в темных стеклах опустевших контор и магазинов. Вместо Ани мимо дребезжащих огоньков и плывущих по улочке машин струилась девушка с черным каре. У нее были острые скулы, сине-фиолетовые глаза и плавные, завораживающие движения, которыми она слишком сильно выбивалась из тревожной, мельтешащей темноты города. Черные крылья ласточки окаймляли самоуверенный подбородок с едва различимой родинкой-мушкой. Иногда незнакомая, ошеломляющая девушка с черным каре настороженно смотрела на Аню из латексных омутов луж. Над ее головой мерцал венец мишуры и трепещущих вечерних прожекторов, внушающий тревогу, превращающий сердце в ласточку, которая мечется над полем в предчувствии грозы. Избегая этого вопросительного, то жалобного, то дерзкого взгляда, не желая его до конца понимать, оттягивая момент прояснения, Аня старалась больше не заглядывать в лужи, не искала свое отражение в витринах, побыстрее пролистывала усыпанные капельками недавнего дождя стекла машин. Она заглядывала внутрь вечерних кофеен, завороженная воркующими там парочками, мелькнувшим объятием за столиком у окна, длинноногими девушками, смеющимися с надеждой и беспечностью в мягком сиреневом свете. Превращенная в зрителя чужого уютного вечера, Аня пропитывалась горечью яблочной косточки, медленным ядом ревности и одиночества. И брела дальше, с каждым шагом все сильнее осознавая себя отверженной и обреченной. Город вокруг утопал в темнеющей сини, проглотившей колонны, карнизы и вывески, выпятив в дрожащем нетерпеливом свете незнакомые тихие двери, одиночные витрины, сгорбленные силуэты, порывисто мелькающие тут и там.
Несмотря на горечь, неожиданной волной накатили на Аню некоторые давние ее прогулки. Не раз, не два шла она точно так же – одна по темной, трепещущей позолоченными крыльями стрекоз улице, чуть пружиня на каблуках новеньких босоножек, повиливая бедрами, окутанная ароматами цветочными, пряными, морскими. С легким сердцем, невесомо, радостно не раз и не два летела Аня в сгущающуюся синь теплого осеннего вечера. Ныряла туда, где темнота проулков, оплаканная дождем, таилась, томила, тянула. Обещала многое и смутно звала. Высматривала Аня в те дни в редких освещенных окнах запрятанные там сокровища: сказочные абажуры, увесистые мраморные статуэтки, горшки с алоэ. Была она в то время обворожительной – без горчинки, без единой трещинки, без капельки яда. Излучала мягкий медовый свет. Ожидала заслуженного обожания, жаждала тайной жгучей влюбленности, объяснений, мягкой тянущей боли, расставаний, возвращений, уступок и топких июльских объятий.
Раньше искала Аня каждый день и каждый час тайное подтверждение себе, своей красоте, своей жизни. И нетерпеливо летела навстречу любви, окутанная пыльцой и шелком, постукивая камешками бус, цокая набойками новеньких замшевых туфель по пыльному асфальту ночного города, хлещущего в лицо то запахом луга цветущих трав, то свалявшейся шерсти бездомных псов, то заброшенным колодцем, то распахнутой клеткой, то корицей, то кислым молодым вином. Раньше часто летела Аня, окутанная мечтами, сквозь мягкую упоительную темноту, снисходительно и ласково, будто в кино, разглядывая мерцающие улицы с их тревожными выкриками, торопливыми силуэтами, гипсовыми предсмертными масками лиц, вырывающимися из машин женщинами, сжатыми спинами в мутном свете фонарей, которые совершенно ее не касались, никак не трогали, составляя фон невесомой, парящей, полной надежд и ожиданий прогулке. Раньше, а на самом-то деле совсем недавно, жила Аня мимолетными знаками, мутными намеками, сбивчивыми словами. Все ждала чего-то особенного, придающего ее жизни тайный зигзаг, стягивающий существование в неуловимый аккорд, в неожиданный порядок, который слишком легко разрушить и изломать, но так приятно украдкой обнаружить. Хранить, длить и нести сквозь дни.
Теперь она устало и кротко пробиралась по темному городу, живущему своими тайными ненасытными скачками. Мимо проулков, сдерживающих в оголодавшей глотке булькающий крик освобождения, трепет и дрожь долгожданного броска. Старалась не поддаваться страхам, то и дело заправляла за ушко непривычное, непослушное каре, норовящее на каждом шагу расправить крылья, хлестать на ветру черными перьями растрепавшихся прядей. Сама того не желая, недоверчиво прислушивалась к шуму, гудкам и смешкам, раскатывающимся за спиной. И как будто уже ждала нерешительных, но настойчивых шагов. Аня знала наверняка, что своими черными подозрениями и ядом, которым она окончательно пропиталась за последнее время, и еще новой, неожиданной прической обязательно привлечет, будто ослабевшая и тревожная ласточка с надломанным крылом, своего страшного человека. Он тоже бродит сейчас по ночному городу, торопливо и сгорбленно спешит мимо витрин, высматривая в темноте, выискивая нетерпеливым нюхом очередную девушку с черным каре. Свою шестую жертву.
Аня запахивает кофточку, но все равно мерзнет на хлестком полуночном ветру. Улочка совсем пустынна, где-то вдали, в переулках, слышится шелест колес тормозящей машины. Аня на всякий случай покрепче сжимает клатч под мышкой. Чуть втягивает голову в плечи, стараясь не вникать в шорохи, скрипы и выкрики вечернего города. Все ее мысли скатываются, сползают, возвращаются к мужу. Она помнит его хрупким, до дрожи костлявым пареньком, который самовольно, с таким удовольствием однажды стал ее тенью. Она помнит его студентом с непослушными каштановыми вихрами. Мальчиком-пажом, который всегда был рядом со своей феей. Она старается отогнать воспоминания, от которых сердце превращается в обезумевшую черную птицу, бьющуюся со всей силы в маленькое чердачное оконце западни. Сегодня он приедет домой из командировки с большим опозданием. И сегодня обязательно нужно будет поговорить. Да-да, ей все-таки придется выйти из тени, точнее, выскочить растерянным поплавком из темной мутной глубины, в которой она тонет последние месяцы. Набраться смелости, отчаянья и поговорить – окончательно и бесповоротно.
С каждым шагом Аня приближается к бульвару, пропитываясь горечью предстоящего разговора. Горечью всего, что она узнает через пару часов, глотая слезы, кривя рот и выкрикивая свои затаенные обиды. Наконец, окончательно решившись на разговор, дав себе обещание, что иначе нельзя, приняв и утвердив эту маленькую главку своей судьбы, Аня вдруг улавливает тихие шаги за спиной. Твердые, настойчивые шаги, будто вырвавшиеся из тишины и шума сумерек, шаркают по асфальту следом за ней, мигом распугав все мысли. Она на всякий случай сдерживает дыхание, прислушивается, старается отогнать опасения. Но кто-то и впрямь идет за ней по пустынной улочке, пожевывая подошвами песчинки тротуара. Аня замирает, сжимается, чуть поворачивает голову вправо, но так и не решается оглянуться. Она вспоминает истории самых громких серийных убийц, приведенные в статье Клавдии Рейн. Она вспоминает прогнозы независимых экспертов, обещавших появление отдельных жертв всю эту осень, до самой зимы. Она представляет бледное опавшее и апатичное лицо преследователя. Алчный целлофановый взгляд, прикованный к черному каре, так старательно уложенному, окаймленному на затылке хвостиком ласточки. Позади остается кафе с мерцающей витриной, украшенной беспечными бусами из ракушек. Позади остается театр, увешанный гирляндами лампочек, с рядком сиреневых прожекторов над афишами будущих и недавних спектаклей. Аня ловит уголком глаза премьеру «Медеи». Ей становится не по себе от того, что все пьесы всегда повторяются, проходят по кругу, затягивая новых актеров в свои чуть изменяющиеся декорации. Впереди на улочке – сгущающаяся полночь, редкие немощные фонари, грузно насупленные особняки контор. А еще – подворотни, затаившие неожиданные выкрики и стоны. И переулки, скрывающие множество тревожных теней, алчно спешащих куда-то сквозь ночь.