Улья Нова – Аккордеоновые крылья (страница 14)
В тот последний день в Петербурге они стояли перед светофором на пешеходном переходе. Горел красный. Машин не было. В тот день они спешили – нужно было успеть в железнодорожную кассу. Вета дернулась, ей хотелось поскорее перебежать пустую дорогу. К этому моменту трещина уже отчетливо существовала между ними. Алек ощущал присутствие разлома, кисловатый дух разобщения. За долгие бесцельные дни гуляний по городу в нем зрел протестный порыв, скрытое дрожжевое неприятие всего, что делала Вета. В тот день ему уже основательно не нравилось, как она сипло смеется в сиреневый марлевый платок. Он не понимал, зачем она так надменно откидывает с лица волосы. А эти ее старые мотоциклетные перчатки без пальцев всегда приводили его в тихое бешенство. Вета рванулась через дорогу, и Алек схватил ее за запястье. Настойчиво, резко отдернул с пустого шоссе назад, на тротуар. Не заботливо. Не предупредительным или участливым родительским жестом. На самом деле в это мгновение, в этот день ему хотелось как-нибудь безжалостно вытряхнуть, вырвать Вету из самой себя. Будто ветку сирени. Чтобы все ее цветочки осыпались на землю. Он отдернул ее с блеклой полоски пешеходного перехода. И потом еще долго говорил, говорил, выговаривал. Такое колкое, что Вета не поняла ни слова, от неожиданности совсем оглохла. И он крепко держал ее за запястье. С силой разобщения, разъединения, разлома, которая вырвалась из своего потаенного логова и теперь вовсю действовала между ними.
3
В день первого снега Вета прозрачным бескровным призраком еле доплелась от метро домой. Зима не принесла белого хрустального облегчения, лишь усилила слабость и нагнала тоску. Как будто тяжесть неба, тяжесть последних дней года проникли внутрь громоздкой тишиной и усталостью.
Приближаясь к дому, пересекая сквер по тропинке мимо черных заиндевелых стволов, Вета теперь особенно внимательно высматривала, не сидит ли у подъезда грозная бабка с костылями. Вета теперь опасалась, что эта бабка окончательно выпотрошит ее. Отнимет последнее, до крупинки. И тогда все будет растрачено окончательно. Некому будет вернуться домой. Некому будет, не сняв пальто и забрызганные грязью полусапожки, упасть в кресло. И неподвижно смотреть в окно в маленьком тесном аду нарастающей слабости.
Опасения Веты были неслучайны. Обычно ближе к полудню, при помощи соседей и оказавшихся поблизости людей, тяжело переваливаясь, охая и громко сетуя на жизнь, грузная бабка с костылями спускалась на лифте с шестого этажа. Кое-как выбравшись из подъезда, старуха преодолевала четыре ступеньки крыльца. Остановившись, она сварливо командовала помощникам: «Погодите, сердце выскакивает. Дайте отдышусь!» Переводя дух, бабка за секунду-другую успевала совиным взором оглядеть двор, выяснить, кто это там на лавочке возле песочницы, кто играет в пинг-понг, а кто – возится с машиной. Попутно левым, более острым ухом, она выхватывала звуки, доносящиеся из приоткрытых форточек. На лету угадывала, что варят на обед и по какому поводу Лена, «это его вторая или третья», повышает голос. Опираясь на плечи и руки случайных помощников и на свои стертые серые костыли, старушенция кое-как продвигалась по бугристой асфальтированной дорожке. Вконец обессиленная от героического перехода, грузно обваливалась на лавку. Ставила костыли сбоку. Гнусаво пела провожатым «спасибо» и вторила ворчливым эхом им вослед: «идите-идите», протыкая убегающих настороженными серыми глазенками.
Летом и зимой бабка целыми днями сидела на своем посту у подъезда. Изредка чинно кивала, здороваясь со знакомыми. Обозревала происшествия двора. В пушистом берете крупной вязки со свалявшимися серыми ягодками. В сером плаще, который скрипел, угрожая треснуть по шву из-за двух поддетых вязаных кофт. Она сидела, вытянув на всеобщее обозрение хворые ноги в детских ортопедических ботиночках. Раздражительная и недоверчивая, с крючковатым клювом. В левой руке всегда сжимала старенький мобильный. В правой руке держала наготове трубку радиотелефона. Иногда отключалась от происходящего, разговаривая с дочерью. Или медленно, с уточнениями, зачитывала внуку список продуктов, которые надо привезти. Случалось, бабка названивала в коммунальные службы, в организации помощи инвалидам, в пенсионные фонды, с кем-то там ругалась, что-то выпрашивала, на кого-то жаловалась. Все остальное время бабка с костылями без доверия приглядывалась ко всему вокруг.
Никто в подъезде толком не знал и знать не хотел, как на самом деле ее зовут. Старухи, изредка составлявшие ей компанию, шептались, будто эта хитрая карга раньше работала заведующей промтоварным магазином. Что она обладает удивительным чутьем на людей и умеет с помощью незначительных примет узнать подробности жизни и скрываемые факты биографии проживающих в подъезде. К примеру, объектами ее пристального изучения были целлофановые пакеты. Обладая хорошей памятью, бабка с костылями знала наизусть, из какого магазина таскают покупки жильцы той или иной квартиры. Когда какая-нибудь семья меняла пакеты «Пятерочки» на пакеты из супермаркета «Вкус», это давало бабке основания заключить, что дела у них пошли в гору. Или, напротив, иногда наблюдение за пакетами давало повод предположить, что кто-то из соседей потерял работу и вместо «Семи шагов» ходит в дальнюю «Копейку» или носит еду неизвестно откуда в мятых, не раз использованных сумках. Знала бабка о приобретениях мебели. О том, кто и когда поменял старые окна на стеклопакеты. В общих чертах догадывалась, сколько пар обуви имеет та или иная семья, например, как часто позволяет себе новые сапоги Галя с четвертого. Имела хромая бабка представление и насчет того, кто с кем живет, кто от кого ушел, кто снова запил.
Часам к трем-четырем, притомившись от наблюдений и телефонных разговоров, проголодавшись и слегка озябнув, бабка начинала сидеть на лавочке не как наблюдатель, а как охотник или рыболов-спортсмен. Немного сжавшись и притихнув, она подстерегала беспечных жителей подъезда, возвращающихся домой мечтателей и разинь вроде Веты. Приторно поздоровавшись, бабка требовала проводить ее домой. В это время жители дома были слишком усталыми, раздраженными, выжатыми до последней капли после рабочего дня. Большинству из них такое тягостное испытание было не под силу. Некоторые соседи сквозь зубы бурчали приветствия, врали, что спешат, что ждут срочный звонок и таким образом миновали необходимость провожать бабку. Другие вообще не здоровались, делали вид, что ничего не замечают, и скорей пробегали мимо. И только отдельные безотказные растяпы с готовностью закидывали сумки на плечи, хватали каргу под руку и медленно, поистине медитативно вели ее к подъезду. Из последних сил выслушивая жалобы на жизнь и рассказы о внуке, о лекарствах и обидчиках, впитывая чужую безрадостную старость, жалостливые неудачники помогали бабке по шажочку, медленно и натужно взобраться на семь ступенек до лифта. Потом везли ее на шестой этаж, помогали выбраться из тесного скворечника наружу и там оставляли, наконец распростившись. В числе таких сердобольных растяп часто оказывалась Вета.
4
Все ближе подкатывался совсем не ожидаемый на этот раз Новый год и мерцающее за ним Рождество. Алек по-прежнему держал за запястье, от этого Вета теряла силы. С каждым днем по чуть-чуть истощаясь, еле-еле брела домой в дрожащих заснеженных сумерках. Чувствовала свое сердце сизым холодным камнем, брошенным среди поля глубокого топкого снега. Наступающий вечер покачивался из стороны в сторону, город чуть плыл перед глазами. Она знала: на днях Алек снова дернет ее за руку, безжалостно, незаслуженно. Она была уверена: он снова не пришлет ни письма по электронной почте, ни маленького безнадежного сообщения из командировки в Питер. Он не пришлет ни одного письма, которые она снова не сможет удалить, так и не прочитав. Она не сомневалась, что зачем-то будет перечитывать по нескольку раз все его никогда не присланные письма. Как всегда, отыщет вторые и третьи скрытые смыслы, затаенные шипы, болезненные полунамеки в двух-трех горстках его случайных, никогда не написанных слов. Потом, окончательно измотав себя, она снова будет бродить по комнате среди ночи с чашкой кисло-кровавого каркаде. Обжигаясь, постарается хоть что-нибудь понять. Снова поймет все с жалостливой пресностью доброты. И, сорвавшись, примется набирать его номер. Чтобы попросить: «Пожалуйста, выпусти запястье. Разожми руку. Отпусти меня. И больше не отправляй мне эти ненаписанные письма». Снова и снова, не добрав последнюю цифру, она будет стирать унизительный звонок отчаяния и слабости. И не сможет заснуть до самого утра.
В последний день года жертвой бабки с костылями снова оказалась Вета. Вполне возможно, под вечер, засидевшись и прилично озябнув под медленным слюдяным снегопадом, старуха дожидалась именно ее. Конечно же Вету, белую изнутри и снаружи, как ветхая простынь. Опустошенную. Бескровную. Безотказную. Ее бы саму кто-нибудь довел до дома из круглосуточного магазина, а еще лучше донес на руках до квартиры. Вету и ее сумку с шампанским, сыром и развесным оливье к Новому году.
Бабка подстерегала, чтобы, как всегда, назойливо проскрипеть «здравствуй, Веточка». Тут же ухватиться за рукав ее пуховика и навалиться на тоненькую Вету всем грузом своей одинокой болезненной старости.