Уильям Йейтс – Избранное (страница 39)

Как отличить увечье от величья, Сквозь оргию ветров расслышать весть? Согласен пережить все это снова И снова окунуться с головой В ту, полную лягушачьей икрой Канаву, где слепой гвоздит слепого, И даже в ту, мутнейшую из всех, Канаву расточенья и банкротства, Где молится гордячке сумасбродство, Бог весть каких ища себе утех. Я мог бы до истоков проследить Свои поступки, мысли, заблужденья; Без криводушья и предубежденья Изведать все, — чтоб все себе простить! И жалкого раскаянья взамен Такая радость в сердце поселится, Что можно петь, плясать и веселиться; Блаженна жизнь, — и мир благословен.

КРОВЬ И ЛУНА

Священна эта земля И древний над ней дозор; Бурлящей крови напор Поставил башню стоймя Над грудой ветхих лачуг — Как средоточье и связь Дремотных родов. Смеясь, Я символ мощи воздвиг Над вялым гулом молвы И, ставя строфу на строфу, Пою эпоху свою, Гниющую с головы. Был в Александрии маяк знаменитый, и был Столп Вавилонский вахтенной книгой плывущих по небу светил; И Шелли башни свои — твердыни раздумий — в мечтах возводил. Я провозглашаю, что эта башня — мой дом. Лестница предков — ступени, кружащие каторжным колесом; Голдсмит и Свифт, Беркли и Бёрк брали тот же подъем. Свифт, в исступленье пифийском проклявший сей мир. Ибо сердцем истерзанным влекся он к тем, кто унижен и сир; Голдсмит, со вкусом цедивший ума эликсир, И высокомысленный Бёрк, полагавший так. Что государство есть древо, империя листьев и птах, — Чуждая мертвой цифири, копающей прах. И благочестивейший Беркли, считавший сном Этот скотский бессмысленный мир с его расплодившимся злом: Отврати от него свою мысль — и растает фантом. Яростное негодованье и рабская кабала — Шпоры творческой воли, движители ремесла, Все, что не Бог, в этом пламени духа сгорает дотла. Свет от луны сияющим пятном Лег на пол, накрест рамою расчерчен; Века прошли, но он все так же млечен, И крови жертв не различить на нем. На этом самом месте, хмуря брови, Стоял палач, творящий свой обряд, Злодей наемный и тупой солдат Орудовали. Но ни капли крови Не запятнало светлого луча. Тяжелым смрадом дышат эти стены! И мы стоим здесь, кротки и блаженны, Блаженнейшей луне рукоплеща. На пыльных стеклах — бабочек ночных Узоры: сколько здесь на лунном фоне Восторгов, замираний и агоний! Шуршат в углах сухие крылья их.