Уильям Тенн – Уинтроп был упрям (страница 12)
— Ладно, ладно, я пойду.
— И еще одно, — мистер Мид поворочал в мозгу секунду-другую зловредную мысль, прежде чем высказать ее. — Вы возьмете джампер. Вы сами говорили, что у нас нет времени ‚ходить пешком, и это вдвойне правда теперь, вдвойне правда, когда мы находимся на краю гибели, на линии смерти. Я не ‚хочу ничего слушать о том, что вас тошнит от него. Если мисс Картингтон и я смогли воспользоваться джампером, то сможете и вы.
Дэйв Поллок собрался с силами.
— Вы думаете, я откажусь? — язвительно спросил он. — Большую часть своих путешествий я проделал здесь джампером. Я не боюсь технического прогресса — по крайней мере, пока это истинный прогресс Конечно, я возьму джампер.
Он сделал знак, принимая одновременно свой прежний важный вид. Когда джампер появился; он, расправив плечи, прошел под него. Пусть наблюдают, как поступает человек разумный, с научным складом ума, подумал он. И во всяком случае, использование джампера не было так болезненно для него, как для остальных. Он может успешно пользоваться джамперами.
Сейчас было гораздо важнее, что он может сказать Машине-Оракулу.
По этой причине он материализовался возле здания, в котором находилась Машина. Нужна небольшая прогулка, чтобы привести мысли в порядок.
Единственная неприятность состояла в том, что у тротуара были другие представления. Молча, подобострастно, но тем не менее твердо, тротуар начал двигаться под его ногами, когда он пошел вокруг квадратного, слегка колеблющегося строения. Тротуар понес его вперед со скоростью несколько более быстрой, чем Поллок пошел бы сам, меняя направление, как только его выбирал Поллок.
Дэйв Поллок оглядел пустую улицу и покорно улыбнулся. Чувствующий, стремящийся услужить тротуар не беспокоил его. Он ожидал чего то такого от будущего, тротуар и бдительно служащие дома, одежды, меняющие расцветки и длину по капризам носящих их — все более или менее, в той или иной форме, было предвидено людьми, разбирающимися в прогрессе человечества. Даже новшества в еде — от извивающихся, телепатических «пожалуйста-съешьте-меня-и-насладитесь» блюд до более сложных кулинарных композиций, над которыми известный межзвездный повар может работать годами — были логичны, если подумать над тем, как причудливы для колонистов ранней Америки были бы фантастические, космополитически различные напитки и консервированные продукты, продающиеся в супермаркетах двадцатого века. Эти вещи все время меняются и модифицируются. Но некоторые вещи,
Когда в Хаустон, штат Техас, пришла телеграмма, сообщающая, что — из всего населения Соединенных Штатов — Дэйв Поллок наиболее схож по физическим данным и прочим характеристикам с одним из предполагаемых гостей из 2458 года, он чуть было с ума не сошел от радости, Известность, которую он внезапно приобрел в факультетской столовой, была неважна, так же, как и статьи на целую страницу в местных газетах под заголовком:
«ОДИН ИЗ НАС ЕДЕТ В БУДУЩЕЕ».
Сперва и прежде всего, это была передышка. Это была передышка и одновременно шанс. Семейная ответственность, умирающий отец, болезнь младшей сестры не дали ему получить академической степени, необходимой для работы в университете, со всем сопровождающим ее престижем, высоким окладом и возможностями для исследований. Затем, когда все это закончилось и он вернулся в школу, головокружительная, внезапная женитьба отбросила его к однообразному труду. Он начал понимать — вопреки обещаниям, которые давал студентом, — как крепко попался на удовольствие иметь респектабельных соседей и работу в высшей школе, между которыми ежедневно мотался, когда прибыла телеграмма, извещающая, что его выбрали в группу, которая будет послана на пятьсот лет в будущее. Как это должно помочь, что точно он сделает с таким шансом, он не знал — но это подтолкнуло его на риск неизвестности. Как-нибудь, каким-то образом это даст ему, наконец, возможность стать выдающимся человеком.
Дэйв Поллок не представлял размеров своей удачи, пока не встретился в Вашингтоне со своими четырьмя спутниками. Он слышал, конечно, как лучшие умы страны злобно расталкивали друг друга в бешеной попытке прорваться в группу и обнаруживали, что имеется уже полмиллиона претендентов по их специальности. Но пока он не побеседовал со своими будущими согруппниками-туристами — бродягой-чернорабочим, домохозяйкой из Бруклина, солидным деловым исполнителем со Среднего Запада и хорошенькой, но тем не менее, совершенно ординарной стенографисткой из Сан-Франциско, — до него не доходило, что он является единственным человеком в группе с ученой степенью.
Он будет единственным способным оценить сумму главного технического прогресса! Он будет единственным способным сложить всю сложную массу мелких изменений во что-то понятное! И кроме всего, он будет единственным способным оценить основное качество будущего, основные нити, которыми пронизан мир от глубинной социальной структуры, до звездных окраин!
Он, который хотел посвятить всю жизнь поискам знаний, будет жить две недели — уникальный, единственный интеллектуал — в пятивековой экстраполяции каждой лаборатории и библиотеки своего времени!
Сначала это так и было. Все там было великолепным, все было открытием. Затем, понемногу, подобно стадиям холода, начали появляться неприятные вещи. Еда, одежда, дома… ну, их можно либо игнорировать, либо переделать. Здешние люди были крайне гостеприимными и очень изобретательными: они вовсе не собирались никого пичкать самыми знаменитыми блюдами, если их не принимала душа. Женщины с их блестящими дыминами и странной позицией к отношению между полами… ну, можно вспоминать оставшуюся дома жену и не связываться с женщинами.
Но вот Поле Крика, Стадион Паники — совсем другое дело. Дэйв Поллок с гордостью считал себя разумным человеком. Он гордился будущим, прибыв туда, взяв почти под личную защиту, что люди здесь будут тоже совершенно разумными. От первого знакомства с Полем Крика его чуть не стошнило. Эти великолепные интеллектуалы, как он там увидел,
Они с трудом объяснили ему, что не смогут быть такими рассудительными, такими разумными, если не будут периодически расслабляться подобным образом. Это имело смысл, но, тем не менее, смотреть на них было невыносимо. Он понял, что никогда не сможет выдержать такого зрелища.
Однако, это могло быть принято каким-то уголком сознания. Но вот шахматы…
В колледже Дэйв Поллок воображал себя шахматистом Он мог уверять себя, что, если бы у него было достаточно времени сосредоточиться на игре, изучить, скажем, дебюты, он мог бы отлично выступать в турнирах. Он даже подписался на шахматный журнал и с огромным вниманием следил за всеми чемпионатами. Он прикидывал, будут ли шахматы пользоваться такой же популярностью в будущем: королевская игра, продержавшаяся столько столетий, выживет ли она еще пять веков? И какими они будут: вариантом трехмерных шахмат или возможно, получат другое, еще более сложное развитие?
Хуже всего, что здесь они оказались почти идентичными тем, в которые играли в двадцатом веке.
Почти каждый в 2458 году играл в шахматы и почти каждый наслаждался ими. Но не было никаких чемпионатов. Здесь не было противников-людей.
Здесь были только шахматные машины. И они могли выиграть у любого.
— Какой смысл, — причитал Поллок, — играть с машиной, в память которой заложены миллионы «лучших ходов и контратак»? Ведь это всего лишь селектор, способный изучать положение на доске и выбирать лучший ход из любой, когда-либо записанной шахматной партии, Машина, которая
— Мы не играем, чтобы победить, — удивленно объяснили ему. — Мы играем, чтобы играть. То же во всех наших играх: агрессивность высвобождается в Крике или Панике, а игры существуют только для умственного или физического моциона. А раз так, когда мы играем, то хотим играть против лучших. Кроме того, выдающийся игрок раз-другой в жизни способен сыграть с машиной вничью. Это достижение. Это волнует.
Кто любит шахматы так, как я, решил Дэйв Поллок, тот поймет всю непристойность существования подобных машин. Даже трое остальных в его группе, которым гораздо больше, чем ему, не нравились машины и нравы двадцать пятого века, лишь тупо глядели на него, когда он ярился из-за этого. Нет, если вы что-то не любите, то не станете волноваться из-за того, что оно деградировало. Но они могли бы заметить отречение от человеческого разума, каковое подразумевали шахматные машины!
Конечно, это несравнимо с отречением из-за Машины-Оракула. Это была последняя отвратительная соломинка для разумной личности.
Машина-Оракул… Он бросил взгляд на часы. Оставалось всего двадцать пять минут. Нужно спешить. Он сделал последний вдох и стал подниматься по ступеням здания.
— Меня зовут Стилия, — представилась лысая, с приятным личиком молодая женщина, появившаяся в просторном вестибюле. — Сегодня я слуга Машины. Могу я вам помочь?
— Надеюсь. — Он смущенно поглядел на дальнюю пульсирующую стену. За желтым квадратом на этой стене, как он понял, скрывался мозг Машины-Оракула. Как бы ему хотелось размозжить этот мозг!