Уильям Сандерс – Очаги сопротивления (страница 36)
Совершить бы сейчас традиционный обряд с амулетами, когда воин готовится к бою, но увы, сказать по правде, Джо Джек не знал, как это делается. Дед у него умер в тюрьме, дожидаясь суда за убийство начальника полицейского участка (Джо Джек тогда был еще младенцем), отец же с матерью вступили в фанатичную секту пятидесятников и предали анафеме все «языческие» ритуалы. Да и вообще, могут понять не так, закружи он сейчас по лагерю с пением да пляской.
Чего ему хотелось, сказать по правде, так это женщину. Неважно какую. Мужчина, которого с часу на час будут пытаться убить чужаки, уж ни за что не будет сдерживать в себе неуемное желание. Ведь речь тут даже не о традиционном поезде переселенцев, где женщины пугливо затаясь ждут, что их вот-вот употребят краснокожие бестии; а там, поди, и нет никого, кроме какой-нибудь шестидесятилетней беззубой аптекарши, да пары санитаров-«гомиков». Ох, уж он им устроит бучу!
Чертов этот Ховик, заграбастал всю удачу. И почему бабы постоянно липнут к образинам-бугаям?
С огорчением и с негодованием Джо Джек вынул из спального мешка правую руку, скудно улыбнулся ей, и, пробормотав некую шайенскую поговорку насчет того, что «старые женки — самые лучшие», пустил движок в ход, стараясь припомнить наилучших, с кем чего имел.
Джудит смотрела на Ховика и думала: «Не знаю, люблю ли я его так, как принято любить у людей, но если Дэвида мне вернуть не удастся, я не хочу больше отпускать Ховика от себя! Когда он рядом, мне не страшно, а я уже так устала бояться! Франклин Рузвельт, Господи Боже мой, что за нелепое имя, как вообще все это нелепо — возможно, тот гадкий старик прав, и род людской сам по себе нелепица. Я уже не знаю, что и о чем мне думать.
Ну а сама-то сейчас разве не трясешься — вон куда вляпалась? Что, если на самом деле выручим Дэвида — что ты ему скажешь о Ховике; а Ховику про Дэвида что? Сама-то куда деваться будешь? Нет, думать думаю, а сама все равно чувствую себя более-менее спокойно. Может, потому что просто не очень верится, что кто-то из нас завтра останется в живых… Но если Дэвид жив, то пусть живет, а если умер, то тогда пусть
И тут, с неожиданной вспышкой ярости, от которой бросило в жар: «Господи, Господи, дай нам убить их всех!»
Бросок
Пареньку, ведшему столовский фургон, было лет примерно восемнадцать — смуглый, безупречно белая курточка очень к лицу. К лацкану приколот зеленый (обслуживающий состав) значок сил безопасности с именем «Карвалье Винсент Н.» и — как положено — размытая фотография. Останавливаться перед внешним заграждением было для него внове — там в проволоке обычно имелась просто неохраняемая брешь, в миле от основной территории, остеречь случайного проезжего. Только на этот раз фургон решительным жестом затормозил охранник в форме, и шофер на взмах Ховика остановился и вылез из кабины с видом растерянным, не уважительным. Из-за спины у него вырос Рамон Фуэнтес с разводным ключом в руке.
Пока Фуэнтес стягивал с паренька куртку, Ховик рывком распахнул в фургоне заднюю дверь и, метнувшись к обочине, стал подтягивать оттуда тяжелые ящики с динамитом, которые один за одним составил и захлопнул дверь; Фуэнтес тем временем взобрался на водительское сиденье, в косо напяленной белой фуражке и как попало застегнутой куртке.
— Готово, — подытожил Ховик и заметил у новоявленного водителя в зубах зажженную сигару. — Ради Христа, смотри, чтобы все нормально со шнуром!
Фуэнтес лишь нетерпеливо отмахнулся и завел мотор. Ховик вскочил в кабину и следил за дорогой, пока не подъехали к низкому холму, отделявшему их от лагеря; Фуэнтес, не останавливаясь, притормозил, и Ховик, спрыгнув, перескочил на ходу через рытвину и стал взбираться по каменистому склону, сдерживаясь, чтобы не частить. Через считанные секунды предстоит сделать очень точный выстрел, а если запыхаться, это будет труднее.
«Уэзерби» лежала там, где он ее оставил, на скатке из одеяла поверх вросшего в землю большого камня; возле — плоская коробка с медными патронами, мягко отливавшими под утренними лучами солнца. Ружьище было уже направлено на ворота, ярдах в двухстах по прямой, и Ховик припал к прицелу как раз в тот момент, когда белый фургон приближался к воротам.
Заспанные охранники теряли терпение; шел уже последний час вахты, и их не интересовало ничего, кроме прибытия смены. Судя по звукам, доносившимся с плаца на восточной части территории, дневная смена как всегда запаздывала. С того самого приказа Перджона насчет утренней зарядки график вообще полетел к чертовой матери; заправилой был старшина — старый лошак, обожавший упражнения в строю, из-за чего время зарядки неизменно затягивалось, а в рапорте Перджону непременно вралось. Последствия были ясны: средней вахте куковать на вышках, на воротах и в гулких пустых коридорах главного корпуса лишних полчаса, персонал же столовой изойдет на нет и завтрак подаст холодным.
Вон он, лошак-Поджопник, от самых ворот его слышно: «Ать-тать-пать-ЧЕТЫРЕ! Ать-тать-пать-ПЯТЬ!»
Пока стояли — двое в застекленной пропускной будке, двое сверху в открытой вышке — прикидывая, что лучше: стоять дожидаться после ночи смены здесь, или тужиться в стоящей колом от пота майке на плацу, под бульдозерное рявканье Поджопника — появился столовский фургон; хоть что-то сегодня по графику.
Капрал велел напарнику открыть ворота. Пока тот возился с электрическим замком и створка ворот отъезжала в сторону, капрал, дозевывая, вышел из будки и поглядел на фургон. Вид у паренька нынче определенно забавный. Мама родная, усы отпустил! Только чтобы так, за один день… Что за черт!
До капрала дошло одновременно, что за рулем вовсе не паренек, а также что фургон не собирается останавливаться. Он потянулся за пистолетом, открыв рот, чтобы подать голос, но водитель грузовика высунул из окна ствол и три раза проворно выстрелил капралу в грудь, так что тот был уже мертв, когда фургон, опрокинув его, въехал в ворота; в это время со всех сторон грянула стрельба.
Напарника Ховик снял первым же выстрелом; видно было, как тот, подскочив, опрокинулся — только стекла вдребезги, и сразу же уставил «Уэзерби» на вышку. Двое охранников в деревянном гнезде оторопело таращились вниз на белый фургон, проворно катящийся по территории; Ховик, мелькнув перекрестьем прицела на того, что возле пулемета, уложил его одним выстрелом между лопаток. Человек, дернувшись, выпрямился и, перевалившись через край платформы, слетел вниз и грянулся оземь. Пока Ховик передергивал затвор у винтовки, второй охранник вышел из оцепенения и схватился за пулемет, но Ховик оказался быстрее, и он замер навсегда.
Подавая патроны в казенник, Ховик оценил обстановку. Возле ворот никого не осталось, так что Фуэнтес, похоже, прорвался. Ховик уже думал перебираться к остальным, как тут из главного корпуса появились двое с расчехленными пистолетами. Фуэнтесу они угрожали едва ли, но Ховик понимал, что с динамитом лучше лишний раз подстраховаться, поэтому начал стрелять, загнав их обратно в здание. Прежде чем отправиться на южную сторону, где вовсю гремела стрельба, Ховик решил подождать, пока грохнет динамит.
Глядя, как охрана в майках и шортах цвета хаки вываливает на зарядку, шаркая и переругиваясь, пока здоровенный мужик-колода не скомандовал наконец «смирно», остелло на миг усомнился, получится ли у него нажать Урок. Стоявшие в неуклюжих позах — голые руки-ноги нически дергаются в первом упраяшении — охранники казались до непристойности уязвимыми, все равно что мальчишки на уроке физкультуры. Эту мысль Костелло сердито прихлопнул доводом, по крайней мере имевшим больше сходства с действительностью: если это и мальчишки, то из тех, что мучают кошек по подвалам. Но и это глупость. Времени на моральное рассусоливание нет. Костелло слегка встряхнулся и, прежде чем взять лежащую возле М-16, вытер ладони о комбинезон.
Оттуда, где они лежали, ворота из атакующей группы не видел никто: главный корпус загораживал вид, что само по себе было неважно: неизвестно, что делают Ховик и Фуэнтес, но деваться некуда.
Когда со стороны ворот донеслись первые выстрелы, Костелло все еще не был готов и ненадолго оцепенел; но тут открыл огонь из своей маломерки лежавший по соседству старик — малюсенькие патроны издавали необычайно громкий, хлесткий звук; вот один из стоявших на ближней вышке кувыркнулся и полетел через ограждение. Тут до Костелло дошло, что все уже стреляют, строй на плацу рассыпается и люди бегут к большим деревянным казармам — ближайшему укрытию, а многие уже лежат и не движутся. Спохватившись, что он так до сих пор и не выстрелил, Костелло повел стволом оружия, остановив его на человеке, с беспомощно растерянным видом стоявшем и озиравшимся посреди плаца (на секунду в душе у Костелло мелькнуло сочувствие), и аккуратно нажал на спусковой крючок. Винтовка, дернувшись, пальнула, и человек медленно повалился.
Окончательно освободившись, Костелло резко передвинул предохранитель на автоматический огонь и начал сеять короткими очередями по вышкам. Из М-16 он не стрелял со времен окончания курсов спецподготовки в полицейской школе, которую проходил по настоянию начальства, но навык быстро возвращался. Костелло невольно поймал себя на том, что тихонько хихикает. Да ладно, пусть, все равно никто не смотрит.