Уильям Сандерс – Очаги сопротивления (страница 20)
Имя упало между ними внезапно брошенным камнем.
— Конечно, — продолжал он, словно не замечая, — здесь обязательно отирается хотя бы один осведомитель из Управления, поэтому действовать в открытую довольно рискованно. Вместе с тем Управление прекрасно знает, что эти трусоватые вундеркинды кроме как на болтовню ни на что не способны, так что едва ли подошлют утку первого разряда. Потому хотя бы просто вычислить осведомителя — уже существенный прогресс. — Костелло нахмурился. — По правде говоря, нынче все что угодно, любую мелочь можно считать прогрессом. Даже если из эдакого сборища можно выжать хоть что-то для себя полезное, это уже стоит того, чтобы посетить их с полсотни.
Ничего особо радующего в этих словах не было, но Костелло, очевидно, знал, что делает. О самом Костелло ей не было известно почти ничего; даже подлинное его имя оставалось в секрете, а чин или его статус в Сопротивлении всегда звучали неопределенно. Джудит он иной раз представлялся как организатор, иной раз как лидер, и в обоих случаях было неясно, кто же он все-таки есть. Не было даже известно о его вышестоящем начальстве или о ячейке, с которой он поддерживал связь; единственно, что ей было известно, так это что он завербовал ее с Дэвидом и еще пару человек.
Знала она и то, что он мучительно ее хочет, но пока еще не жмет напрямую. Очевидно, это человек, которому в жизни не раз доводилось подолгу ждать, и терпения занимать ему не придется еще очень долго.
Водоворот гуляния кипел вокруг и катился мимо, пока минуя Джудит стороной, хотя, несомненно, считанные минуты оставались до того, как подкатит какая-нибудь мужская особь, возможно пьяная, безусловно сексуально озабоченная, донельзя скучная, и как положено в таких случаях, развязно раскинется по-крабьи и попытается затеять разговор. Начнет непременно с того, как: а) отменно нынче сидим, или б) хреновато нынче сидим. Большей вероятностью, похоже, будет все-таки б), с возможным резким гамбитом на «может, покатим куда-нибудь еще», но тут заранее гадать нельзя.
Джудит была женщиной средних размеров на подходе к тридцати годам, с густыми черными волосами и вполне ординарным лицом. Нос именно такой величины, зрачки именно такие карие, а глаза именно такие большие, что не приходится сносить фразы наподобие, мол, «вы не похожи на еврейку». У нее была большая грудь, широкие сильные бедра (и те и другие излишне округлые для участия в конкурсе манекенщиц) и по-настоящему красивые ноги. Мужчины, однажды положившие глаз на ноги Джудит, редко уже переводили внимание на все остальное, что по-своему ее и раздражало и радовало: если какой-нибудь бесстыжий свинтус таращится ей на ноги, это по крайней мере не дает ему заметить, что зад у нее все же широковат. Голос у Джудит был вкрадчиво шепчущий, от чего многие мужики кидались на ближайшую стенку. Он был такой не из жеманства, просто от курения.
Джудит прислонилась к стене, закрыла глаза, и обреченно слушала гульбище.
Гульбище говорило:
Открыв глаза, она первым делом обнаружила, что на нее с двух сторон сразу держат курс двое хорошо одетых молодых людей, один справа, другой непосредственно спереди. Уклоняясь от столкновения, Джудит продвинулась в единственно свободном направлении, к окну и остановилась там, глядя в темноту снаружи. Точнее, делая вид, что глядит, поскольку затянутое смогом окно для выглядывания наружу было едва ли сподручнее стены. Хорошо, что воздух в районе Залива по крайней мере демократичен: одинаково пачкает окна и богатым, и бедным.
С внезапным отвращением подумалось о том, что лежит за окном. Уроженка Сан-Франциско, она ненавидела то, во что превратился город: неприглядная паутина магистралей, все шире расползающиеся трущобы, горчичного цвета воздух, жирно отливающие нефтью пляжи. Контуры зданий Сан-Франциско были когда-то знамениты. Теперь же вид у него был как у любого другого западного города — Леббос, обезображенный бездарным лентяем-архитектором: сплошь высотные безликие здания, причудливые старые дома почти все взорваны, дабы расчистить место под новые бетонные храмы-блоки.
Получался холмистый вариант Лос-Анджелеса, ну а сам Лос-Анджелес, разумеется, давно уже превратился в нечто, напоминающее юго-западный угол преисподней.
Большой Сан-Франциско, в соответствии с теперешним наименованием. Как будто бесконечный унылый лабиринт Восточной Бухты имел что-то общее с чем-то, характеризующим величие. Скорее уж, сплошной муравейник, до самого Сан-Хосе и дальше раскинувшийся по обеим берегам залива, да и муравейник-то далеко не образцовый. Муравьи опрятнее… Крысятник, или как там именуется место, где обитают крысы.
Тем не менее, Костелло был абсолютно прав: для Сопротивления лучше места не придумаешь. Скученность, запущенность, сумасбродное местное руководство, всегда боявшееся вверенного ему города, безработица и многоликость трущоб, вызывающая межэтнические трения — все это давало почву нестабильности, чреватой яростью. К тому же Сан-Франциско традиционно славился неповиновением властям, так же как и близлежащие университетские городки; у Администрации здесь никогда не было поддержки.
Конечно, если при всем при этом учесть, насколько незначительны действия Сопротивления по этому региону — листовки с плакатами, временами беглый или дезертир, которому помогают перебраться в Канаду, побитый осведомитель из Управления (убивали редко, опасаясь возможных репрессий; была фракция, со зловещей настойчивостью требовавшая уничтожать «предателей» в рядах движения, но перевеса у них пока не получалось), — так вот стоило об этом подумать, и оторопь охватывала: а как же в таких местах, как Солт Лейк Сити или Даллас? Дышит ли вообще движение? При эдаком масштабе всеобщее восстание, глядишь, будет иметь успех лишь с концом света, когда уже все всем до кучи.
Джудит почувствовала возле себя чье-то присутствие и обернулась, ожидая увидеть незнакомое и, вероятно, пьяное лицо, но это оказался Костелло.
— Наслаждаюсь видом крысятника.
— Крольчатника?
— Нет, именно крысятника.
— Таких, по-моему, не бывает.
— Теперь бывают.
— Почему?
— Костелло, какого черта мы здесь сидим?
— Где, на этой вечеринке? Или вообще в Сан-Франциско?
— Да какая разница, хоть здесь, хоть там. Ты уже сам признался, что на этом идиотском гульбище находиться без толку, но какой вообще тогда толк где-либо торчать? Может, я вообще имела в виду: какого черта мы живем на Земле?
Он обвел ее медленным, жестким взглядом.
— Тебя что-то тревожит?
— Да нет, не сказать чтобы, — она посмотрела на окно в язвинках засохшей пыли. — Просто подумалось как-то, что вон там — несколько миллионов человек, которым наплевать, чем мы занимаемся здесь или где-то еще. Большинство которых, как пить дать, с радостью нас заложат за пару лишних фунтов колбасы по талонам или за пару ярдов прибавки к жилплощади, а то и так, из злорадства. Вот и рассказывай мне о революции.
Он беспокойно оглянулся через плечо.
— Джудит…
— Да брось ты, Костелло, никто из этих людей в жизни-то никого не выслушал, а теперь уж тем более не собирается. Если, конечно, это не речь звезды или какой-нибудь знаменитости. Ну, а мы ни к тем, ни к другим не принадлежим, так ведь?
Она понимала, что говорит дерзко, но и останавливаться причины не видела.
— Ну, так рассказывай же мне, Костелло! О том, что надо вооружиться терпением, организовывать, сплачивать все эти фракции, о перспективах и дальновидной политике, можешь цитату ввернуть из Мао насчет революционеров, которым приходится плыть в океане народных масс, или как там оно? Еще раз расскажи, почему мне нельзя уходить со вшивой той работы на телефонной станции, где каждая немытая тварь пытается лапать меня каждый день, и где каждый раз в день получки заставляют клясться на верность, и мочиться в бумажный стаканчик раз в месяц — все потому, что это какая-то часть твоих чертовых