Уильям Локк – Счастливец (страница 7)

Поль доверчиво изложил своему новому другу это обстоятельство. Тот заставил его рассказать и о других неприятностях его домашней жизни.

— Ах, черт дери! — воскликнул Барней Биль, выслушав рассказ Поля. — Да она, должно быть, настоящая чертовка!

Поль от всей души согласился. Он уже представлял себе Князя тьмы в образе мистера Бэтона, мистрисс Бэтон во всяком случае была для него подходящей супругой. Подбодренный симпатией и отвечая на наводящие вопросы, Поль подробно рассказал о своей короткой карьере, не без гордости сообщив, что он первый ученик и в настоящее время великий Далай-лама Бэдж-стрит; затем он нарисовал мрачную картину фабрики. Барней Биль слушал сочувственно. Потом, закурив хорошо обкуренную глиняную трубку, стал осыпать проклятиями жизнь удушливых городов и излагать свой собственный образ жизни. Имея благодарную аудиторию, он красноречиво повествовал о своих скитаниях вдоль и поперек страны; о деревенских радостях, об аромате полей, о цветах вдоль дороги и тенистых тропинках в жаркие летние дни, о мирных спящих городках, цветущих деревушках, о ясности и чистоте открытого воздуха.

Спустилась ночь, и в прояснившемся небе ярко сверкали звезды.

Прислонившись затылком к дверце фургона, Поль смотрел на небо, захваченный рассказами Барнея Биля. Его слова звучали для мальчика как флейта.

— Конечно, это не каждому по вкусу, — наконец философски сказал Барней Биль. — Другие предпочитают газ сирени. Я не стану утверждать, что они не правы. Но я люблю сирень.

— Что такое сирень? — спросил Поль.

Его друг объяснил. Сирень не цвела в выжженных окрестностях Блэдстона.

— Хорошо она пахнет?

— Да. Хорошо пахнут и ландыш, и сирень, и свежескошенное сено. Ты никогда не слышал этих запахов?

— Нет, — вздохнул Поль, неясно сознавая новые и далекие горизонты. — Однажды я слышал чудесный запах, — сказал он мечтательно. — Но то была леди.

— Ты хочешь сказать — женщина?

— Нет. Леди. Вроде тех, о которых вы читали.

— Я слышал, что от них хорошо пахнет, от некоторых, как от фиалок, — заметил философ.

Чувствуя магнетическое притяжение к своему брату по духу, Поль произнес почти бессознательно:

— Она говорила, что я сын принца.

— Сын чего? — воскликнул Барней Биль, вскочив так резко, что несколько книг посыпались на землю.

Поль повторил роковое слово.

— Черт дери! — воскликнул Барней Биль. — Да разве ты не знаешь, кто твой отец?

Поль рассказал о своей печальной попытке проникнуть в тайну своего рождения.

— Сковородку? Об голову? Ну и мать у тебя!

Поль горячо отрекся от нее.

Барней Биль задумчиво затянулся. Потом, вынув трубку изо рта, положил костлявую руку на плечо мальчика.

— Как ты думаешь, кто была твоя мать? — спросил он серьезно. — Принцесса?

— Да, почему бы нет? — ответил Поль.

— Почему бы нет? — повторил, как эхо, Барней Биль. — Почему бы нет? Ты дьявольски счастливый ребенок. Хотел бы я быть таким утерянным сыном. Уж я знаю, что сделал бы!

— Что же именно? — спросил Поль.

— Я бы отыскал моих высокородных родителей.

— Но как? — спросил Поль.

— Я проехал бы по всей Англии, расспрашивая всех встречных принцесс. Их ведь не встретишь у каждого деревенского колодца, — прибавил он, когда мальчик, почувствовав ироническую нотку, готов был обидеться. — Но если как следует откроешь глаза и навостришь уши, ты узнаешь, как их найти. Черт дери! Я не оставался бы негром, рабом на фабрике, если б я был утерянный сын. Я не позволил бы Сэму и Полли Бэтонам бить меня и морить голодом. Ну нет! Или ты думаешь, что твои высокородные родители сами придут отыскивать тебя в это вонючее предместье? Держи карман шире! Ты сам должен отыскать их, сынок. Кого-нибудь найдешь по дороге, если достаточно долго попутешествовать. Что ты об этом думаешь?

— Я отыщу их, — сказал Поль, у которого голова закружилась от открывшихся ему возможностей.

— Когда же ты отправишься в путь? — спросил Барней Биль.

Поль прислушался к звону заработанных денег в кармане. Он был капиталистом. Трепет независимости охватил его. Будет ли более удобный момент?

— Я отправлюсь сейчас же, — воскликнул он.

Была ночь, темная, несмотря на звезды. Огни уже погасли в окнах окраинных домов; горели только красные, зеленые и белые фонари на железной дороге за мрачным зданием газового завода. Если не считать грохота пробегавших время от времени поездов и шума трамваев да жевания и топота старой лошади, переминавшейся с ноги на ногу, все молчало. В сравнении с домом и Бэдж-стрит здесь, казалось, царило могильное безмолвие. Барней Биль некоторое время курил молча, а Поль сидел с бьющимся сердцем. Простота великого приключения ошеломила его. Все, что он должен был сделать — это только уйти и пуститься в путешествие, свободный как воробей.

Наконец Барней Биль соскочил с подножки.

— Погоди здесь, сынок, пока я вернусь.

Он заковылял через пустырь и сел около ямы, где убили женщину. Требовалось подумать, разобраться в вопросах этического характера. Бродячий торговец щетками и циновками, хотя бы он и возил с собой «Семейное чтение» Касселя и «Мемуары» Генри Киркуайта, обычно мало уделяет времени психологическим проблемам. Хватает на день и одних физических забот. А когда человек вроде Барнея Биля не обременен «вечноженственным», то решение жизненных вопросов становится и вовсе простым. Теперь, однако, ему пришлось вернуться к той эпохе, еще предшествовавшей рождению Поля, когда «вечноженственное» сыграло с ним немало шуток, когда всяческие страсти и волнения вовлекали его в свой головокружительный вихрь. Теперь никакие страсти не волновали его, но воспоминание о них создавало атмосферу запутанности. Теперь приходилось обсуждать и взвешивать. Надо было согласовать высокие мечты с мрачной реальностью. Барней Биль снял картузик и стал скрести затылок. По прошествии некоторого времени он выругал кого-то неведомого и заковылял к фургону.

— Так, значит, решено? Ты отправляешься разыскивать своих высокородных родителей?

— Да, — ответил Поль.

— Тогда давай я подвезу тебя до Лондона.

Поль соскочил на землю и открыл рот, чтобы поблагодарить. Но колени его ослабели, и он ощутил трепет, как от присутствия божества. Неясная мечта о паломничестве вдруг выкристаллизовалась, стала реальностью.

— Да, — пролепетал он. — Да! — и чтобы не упасть, прислонился спиной и локтями к оглоблям фургона.

— Ну, ладно! — сказал Барней Биль спокойно и деловито. — Ты можешь постелить себе постель на полу фургона; мы завалимся и соснем, и тронемся в путь на заре.

Он влез в фургон в сопровождении Поля и зажег лампочку. В несколько мгновений была сооружена постель и Поль растянулся на ней. Лежать на упругих циновках казалось блаженством после мешков на каменном полу прачечной. Барней Биль, выполнив несложный туалет, задул лампу и расположился на своем ложе.

Вдруг Поль, ощутив тоскливую тяжесть на сердце, вскочил на ноги.

— Мистер! — закричал он в темноту, не зная, как иначе обратиться к своему покровителю. — Мне надо домой!

— Что? — воскликнул тот. — Как будто ты только что думал иначе? Ну хорошо же, проваливай, маленький лицемерный язычник!

— Я вернусь, — сказал Поль.

— Ты испугался, маленькая крыса! — ответил Барней Биль из темноты.

— Нисколько, — возразил обиженно Поль. — Теперь я вольная птица!

— Так зачем же тебе идти домой? Если ты решился ехать со мной, то оставайся на своем месте. Если вернешься домой, они зададут тебе трепку за то, что ты пропадал так долго и запрут тебя, и ты не сможешь вовремя выбраться утром. А я и не намерен дожидаться тебя, говорю тебе прямо!

— Я вернусь, — сказал Поль.

— Не верю. Не следовало бы пускать тебя.

И тут мальчик вновь ощутил прикосновение гения. Он вытащил из кармана пригоршню серебра и медяков, заработанных за неделю, и, ощупью пробравшись в темноте, высыпал их на Барнея Биля.

— Ну, так спрячьте это для меня, пока я не вернусь.

Он нащупал ручку двери, нашел ее и выскочил в подзвездное пространство, в то время как собственник фургона поднялся, звеня монетами. Подбирать деньги — давний человеческий инстинкт. Барней Биль зажег лампу и, отпуская сочные, хотя и добродушные, проклятия, стал собирать рассыпанные сокровища. Когда он, собрав три шиллинга и семь с половиной пенсов, вышел из фургона, Поль был уже далеко. Барней Биль положил деньги на полку и смотрел на них в смущении. Было ли серьезно намерение мальчика вернуться или это только уловка, чтобы удрать? Последняя гипотеза казалась маловероятной, потому что, попадись он, его появление без денег настолько отягчило бы его вину, что он подвергся бы жестокому наказанию, чего не мог не знать. Но почему же он тогда захотел пойти домой? Поцеловать на прощанье спящую мать? Упаковать чемодан? Мысли Барнея Биля приняли сатирическое направление. Оставалось только допустить, что мальчик до смерти перепугался и предпочитал уверенность в жестоком, но знакомом наказании ужасам неизвестного будущего. Рассматривая вопрос с этих двух точек зрения, Барней Биль задумчиво выкурил трубку. Не придя ни к какому заключению, он задул лампу, запер дверь и лег спать.

На рассвете он проснулся. Сел и протер глаза. Поля не было. Он и не ждал его. Он чувствовал себя виноватым. Бедный мальчик не решился, оказался из слишком слабого материала. Барней Биль встал, потянулся, надел чулки и башмаки, затопил печурку, поставил котелок с водой, открыл дверь и остановился на минуту подышать туманным утренним воздухом. Потом спустился на землю и направился к задней части фургона, где стояли ведро с водой и таз, его нехитрый умывальный прибор. Облив голову и шею и вытерев их чем-то вроде полотенца, он вылил ведро, завернул таз в тряпку, достал торбу, насыпал в нее овса, привязал к голове старой лошади и вошел в фургон, чтобы приготовить свой собственный несложный завтрак. Справившись с этим, он ввел лошадь в оглобли. Барней Биль был человек слова. Он не собирался дожидаться Поля, но все же окинул взглядом пустырь, безрассудно надеясь, что маленькая фигурка выскочит из какой-нибудь ямы и побежит к нему.