Уильям Лейт – В чем фишка? Почему одни люди умеют зарабатывать деньги, а другие нет (страница 34)
Талеб стал рассказывать о лекции, которую читал Остин в Нью-Йорке, в Колумбийском университете, в 1950-е годы. В то время Остин был чуть ли не самым образованным человеком в мире с чуть ли не самой грамотной речью. И он стоял перед целой аудиторией американцев, высказывая им свое мнение об их разговорном языке. Среди слушателей был философ по имени Сидней Моргенбессер, он сидел в последнем ряду.
Пока Талеб говорил, в моей голове что-то вспыхнуло. Ха. Я знал эту историю. Моргенбессер был не только философом, но и блестящим мастером слова. Во время лекции Остин сделал смелое заявление. Он сказал, что в английском языке двойное отрицание дает утверждение, но ни в одном языке не существует феномена, когда двойное утверждение давало бы отрицание.
И тут Моргенбессер, со своим бронкским акцентом, громко выкрикнул два слова. Эти два слова сделали его знаменитым, они уйдут с ним в могилу и станут ключевыми в его некрологе.
Талеб уже собирался произнести эти два слова. Лампочка в моей голове продолжала мигать.
Честно говоря, я не знаю, что произошло дальше. Очевидно, одно из двух: я либо сказал эти два слова, испортив историю Талеба и осрамившись перед профессорами, блестящим редактором, телеведущим и самым умным человеком в рекламе, либо не сказал их. Если я не сказал эти два слова, значит, мне удалось сдержать свой порыв. Если же я все-таки сказал их, значит, все мои попытки удержать язык за зубами провалились.
Так я сказал эти слова или просто подумал, что сказал?
Мог ли мой разум, против воли, заставить язык и голосовые связки выпалить эти два слова?
Причем буквально за несколько секунд до этого я вспоминал о том, как нокаутировал бывшего боксера – буф! – одним-единственным словом.
«Рингом» был Королевский суд Вестминстера. Убийственно тяжелая атмосфера. Как старшине присяжных, судья задал мне вопрос: пришло ли жюри присяжных к единогласному вердикту по любому из пунктов обвинения?
Боксера, который на несколько ужасных мгновений утратил над собой контроль в ресторане, судили по двум пунктам. Первый грозил ему возможным лишением свободы, второй – длительным лишением свободы. Мы решили, что боксер виновен по менее строгому пункту, по более строгому еще совещались.
Моя первая проблема заключалась в том, что я не ожидал вопроса о вердикте по
– Да, – сказал я.
– Вы пришли к единогласному решению по первому пункту обвинения?
Моя вторая, более крупная проблема заключалась в том, что я не был уверен, какое из правонарушений относилось к первому пункту обвинения, а какое – ко второму. Пункты обвинения нумеровались в порядке возрастания серьезности правонарушения или наоборот?
Судья. Бывший боксер. Родные и друзья бывшего боксера. Вот что находилось в поле моего зрения, пока я напрягал мозги. Чем больше я напрягал их, тем больше уверялся в своей неуверенности.
– Да, – ответил я.
Правильный ответ на вопрос судьи был «я не знаю». Это то, что мне следовало сказать, но на меня что-то нашло, что-то дернуло меня за язык сказать «да». Обратного пути уже не было.
– Каким будет ваш вердикт в отношении подсудимого?
– Виновен, – мысленно подбросив монетку, выдал я.
По теории Остина, я не только что-то сказал, но и сделал. Зал взвыл.
Тогда я еще не знал, что сделал правильный выбор.
Теперь же, в «Красной комнате», все покатились со смеху. Я сидел, красный как рак, устремив взгляд в тарелку и не решаясь перевести его на Талеба. Мне было жарко, в голове гудело, я чувствовал себя виноватым – как тогда, когда бывший боксер разразился дикими криками.
Через шесть недель Талеб организовал со мной встречу в другом отеле центрального Лондона. Он постоянно летает через Атлантику и обратно со своей миссией – рассказывать человечеству о том, что мы не знаем, как устроен мир, хотя думаем, что знаем. Наш мозг «спроектирован» для более простого, предсказуемого мира.
Мы больше не живем в Медиокристане. Мы живем в Экстремистане.
Мы считаем научные познания истиной. Мы используем их для создания карты мира и размахиваем этой картой, рассказывая всем, что знаем места сокровищ.
Но научные познания не являются истиной. Они
Я сижу в фойе, пью чай и пытаюсь осмыслить идеи Талеба, пытаюсь, цитируя Талеба, ссылающегося на Стива Джобса, прояснить мышление. Джобс считал, что над мышлением надо работать. Когда вы ясно мыслите, все сразу становится на свои места.
Я должен прояснить свое мышление.
Вернемся к Талебу. Одно из его жизненных правил, которое он позаимствовал у своего друга-трейдера, ставшего впоследствии раввином, звучит так: «Жизнь – это длинная гамма». На языке трейдеров «длинная» означает выгоду, а «гамма» – спонтанность, или хаос.
Жизнь обожает спонтанность.
Спонтанность – это двигатель эволюции. Она превратила обезьян в нас. Крошечная, случайная мутация ДНК обезьяны (возможно, гена, отвечающего за мозолистое тело и связь между полушариями) позволила обезьяне по-новому взглянуть на лесной пожар или горящее бревно. Результат – приготовление пищи. Результат –
Результат – полупустой чайник на столе, китайская чашка, которую я держу, «слишком молочный» чай.
Согласно Талебу, спонтанность играет важную роль. Можно даже сказать, главную. Под спонтанностью Талеб подразумевает «что-то, чего мы не понимаем». По его мнению, случайное, неожиданное событие – это продукт сложных, невидимых сил, которые взаимодействуют друг с другом, чтобы менять мир. В природном мире, или в Медиокристане, изменения происходят медленно. Обезьяны превратились в людей не за одну ночь. Момент, когда какая-то обезьяна по-новому взглянула на огонь, и момент, когда опытный рыбак заключил сделку с опытным строителем хижин, отделяет 60 тысяч поколений.
Потом процессы пошли быстрее.
Этот момент и момент, когда Кристофер Рен стоял на строительной площадке и просил своего помощника, Николаса Хоксмура, закончить проект, чтобы самому отправиться в Лондон, отделяет уже 6 тысяч поколений.
Со времени появления банкнот, и кораблей с такелажным оборудованием, и ученого, тыкающего себе в глаз разными предметами, и людей, не имеющих стиральных машин и унитазов, до изобретения интернета миновали считаные столетия. Это 29 поколений.
А от изобретения интернета до повсеместного внедрения цифровых технологий – появления
На каком-то этапе этого маршрута мы прибыли в Экстремистан. Сегодня алгоритмы отправляют через Атлантику огромные денежные суммы за сотые доли секунды, совершают сделки с другими алгоритмами и создают мир, который все больше выходит за рамки нашего понимания. Сегодня роботы отправляют нам сообщения, собирают о нас информацию и проводят над нами эксперименты.
Роботы проводят над нами эксперименты? Да,
– Как вам чай?
Я поднимаю глаза. Это официантка. Как мне чай? Слишком молочный или недостаточно крепкий. В нем просто слишком много молока,
– Спасибо, вкусный.
Еще одна вещь, которой поклоняется Талеб, – это неравенство Йенсена (математическая теорема, разработанная датским математиком Иоганом Йенсеном в 1906 году). Неравенство Йенсена является ключом к тому, что Талеб называет своим «философским камнем» –
Какое-то время я пытаюсь понять суть неравенства Йенсена. Оно изображается выпуклой кривой – той самой штукой, которую я понял, а потом перестал понимать в школе. Это способ выразить аналогию между динамикой эволюции и разработанной Талебом методикой покупки опционов на финансовых рынках. По крайней мере, я так думаю. Способ преуспеть в мире, который ты не понимаешь. По словам Талеба, он только через 25 лет выяснил, что его трейдинговая техника, которую он иногда называет «динамичным хеджированием», является выражением универсальной естественной закономерности. Четверть века активной мыслительной работы, а потом – бах! – и все стало на свои места.
В целом я могу это понять. Но для меня
Надо прояснить свое мышление.
А вот и он, гениальный мыслитель современности, к которому обращаются за советом мировые лидеры.
Талеб проходит по фойе. Редеющая шевелюра, аккуратно постриженная седая борода.
Я следую за ним, и мы спускаемся по лестнице в небольшой конференц-зал. Сначала у нас будет приватная беседа. Потом я буду слушать его выступление перед аудиторией в 650 человек, а после мы поужинаем с умными людьми, в том числе с Теренсом Кили, выдающимся ученым, считающим, что человеческий прогресс – это спонтанный, а не запланированный процесс.