Уильям Лейт – В чем фишка? Почему одни люди умеют зарабатывать деньги, а другие нет (страница 28)

Дэвид Ротшильд был весьма недурен собой. В этом смысле его история тоже являлась антиподом «Острова сокровищ». В ней не было уродливых и нищих пиратов с недостающими конечностями, ищущих захороненные сокровища, зато был весьма импозантный и невероятно богатый мужчина, который поплыл через семь морей к острову, не представляющему никакой ценности.

Он надеялся привлечь к этому острову внимание мировой общественности. Блестящая идея. Один знакомый спросил меня, высокий ли Дэвид Ротшильд. Я ответил, что очень высокий. Этот знакомый сказал, что все Ротшильды высокие (однажды ему довелось быть на их семейном торжестве в Швейцарии). Правда, в XVIII веке они были приземистыми и неказистыми, но в дальнейшем мужчины всегда женились на высоких гламурных моделях (богатых мужчин всегда привлекают высокие гламурные модели), и сейчас все представители клана Ротшильдов высокие и гламурные.

В общем, Дэвид Ротшильд построил свою крутую лодку из пластиковых бутылок, а потом отправился на ней к смертоносному острову повышать сознательность мировой общественности. Журналисты писали о нем и об острове. Остров и по сей день там, им никто особенно не заинтересовался, он по-прежнему где-то на задворках нашего коллективного разума и по-прежнему увеличивается в размерах и повышает общий уровень тревожности.

Прижимая телефон к уху, я окидываю взглядом развалины старого замка. Должно быть, когда-то его жители тоже испытывали тревогу, особенно после изобретения огнестрельного орудия. Пока не было пушек, на территории замка вам ничего не угрожало, но потом все вдруг резко изменилось, и снаружи стало даже безопаснее, чем внутри. Наверное, люди сидели вокруг костров и ностальгировали по тем временам, когда можно было спокойно жить-поживать и не бояться, что кто-нибудь запустит в вашу спальню ядром.

Столетия назад вы, как правило, знали, где проходят границы и где вас может подкараулить враг. В наше время враг повсюду – он может незаметно прокрасться в ваш телефон.

Он может незаметно прокрасться в вашу голову.

Поэтому я, как и большинство из нас, испытываю тревогу. Однако я испытываю повышенную тревогу.

Я испытываю тревогу, граничащую с саморазрушением. Механизм в моей голове хочет, чтобы я был бедным. Этот механизм предпочел бы видеть меня убогим – бездомным, живущим под мостом. Вот что творится в моей голове.

Со мной что-то не так, и я не знаю что.

Эти мысли проносятся в моей голове со скоростью света.

Я не знаю, как этот механизм работает, и я не хочу этого знать. Я говорю себе, что мы все в той или иной степени испытываем тревогу. Тревога – это базовая человеческая эмоция, потому что мы все боимся умереть. Сейчас смерть хуже, чем в древности, потому что в наше время она долгая и мучительная. Она длится годы. Большинство людей умирают как минимум четверть своей жизни. Лучше уж ядро в спальню. Десять секунд агонии – и готово.

Современная жизнь – это состояние медленного умирания, отягченное отрицанием проблем со смертоносным островом, панелями управления и устаревшими устройствами.

У меня был знакомый, Джоэл, которого осенила гениальная идея насчет устаревших устройств. Он нанял фургон и ездил на нем по Лондону, забирая вещи, которые люди просто оставляли на улице: старые телевизоры, компьютеры, музыкальные системы, стиральные и посудомоечные машины, сушилки, холодильники, микроволновки и коробки с разной утварью.

Как-то я провел с ним несколько часов. Мы колесили по округе и загружали в фургон весь этот хлам. Он был повсюду. У современного общества проблема с утилизацией.

Джо отвозил эту ненужную технику на арендованный склад. В странах третьего мира ею еще пользовались бы, а в Японии, наверное, нет. Все зависит от рекламы в конкретном регионе, от способности рекламодателей убедить вас расстаться с устаревшими моделями.

Джо назвал свою идею Scrap Club – что-то вроде «клуба барахольщиков». Он огородил часть склада веревкой, сделав импровизированный ринг, в центр которого поместил коробки и экраны. Затем пригласил всех желающих выйти на «ринг» и «сразиться» с этим барахлом. Для этого предоставлялись огромные кувалды и защитная экипировка.

Желающих было хоть отбавляй, они выстраивались в очередь и платили Джо за участие в «поединке». Им давалось три минуты. У них была зрительская аудитория, и они как оголтелые крушили все эти коробки и экраны огромной кувалдой под рев «тяжелого металла». Потом образовавшуюся гору мусора убирали с ринга и заполняли его следующей партией телевизоров, компьютеров и микроволновок.

В памяти мелькают вспышки воспоминаний. Подходит моя очередь. Я выхожу на ринг в защитном костюме и маске, с кувалдой в руках. Музыка скрежещет и гремит. Я поднимаю кувалду, делаю замах и бью прямо по экрану телевизора. Дальше все происходит как во сне: я поднимаю и опускаю кувалду, круша коробки и мониторы, обнажая их «внутренности», белые и цветные провода, терзая металл и стекло, разнося вдребезги переключатели и ручки; все на меня смотрят, и я не хочу, чтобы это заканчивалось; адреналин просто зашкаливает. Когда я ухожу с ринга, меня бьет дрожь.

Мой взгляд смещается с разрушенного замка на голубые холмы. Что-то со мной не так. Я должен узнать, как работает этот пресловутый мозговой механизм.

– Да, – говорю я Селии. – Я назвал бы себя тревожной личностью. 

По пути на загородный ретрит, который организовала для меня Селия, я пытаюсь сделать мысленные заметки о своей тревожности.

Я чего-то боюсь.

Я не знаю чего именно.

Но это естественно: на самом деле вы всегда боитесь не того, что сами себе внушаете.

Всегда есть глубинная причина, о которой вы не задумываетесь. Вы должны о ней задуматься, но не можете. Однако должны. Это и есть психоанализ. Вы должны подумать о том, о чем не в состоянии думать. Вы должны взглянуть на то, что ваш разум запрещает вам видеть.

Вот чего я страшусь: чтобы избавиться от своих заморочек, нужно вернуться в прошлое, поколесить по его темным закоулкам и найти то, от чего разум хочет защитить. Вы должны выявить механизм, который вами движет.

Этот механизм и есть вы.

Я еду на такси, потом на одном поезде, потом на другом, потом снова на такси – и вот я уже в сельской местности, приближаюсь к виднеющимся на горизонте голубым холмам.

Чего я боюсь? Я говорю себе, что боюсь болезни и смерти. Высоты. Замкнутых пространств. Оказаться заточенным в туннеле или шахте.

А еще меня преследует навязчивая мысль проснуться в гробу. Особенно когда спишь на спине, не в силах пошевелить ни рукой, ни ногой. В рассказе «Преждевременное погребение» Эдгар По описывает гроб, который по каким-то причинам выкопали и вскрыли. На внутренней стороне крышки были царапины. Оказывается, как пишет автор, царапины на крышке гроба – достаточно распространенное явление. А теперь задайтесь циничным вопросом: какой процент гробов выкапывают и вскрывают? В лучшем случае один.

Это означает, что сотни или даже тысячи людей день за днем лежат под землей, заточенные в гробах, пока не умрут. Никто даже не увидит их царапины.

Будучи ребенком, я страшно боялся ослепнуть. Это стало для меня просто наваждением. Я постоянно представлял себе, как будет видеть мир мое мысленное око, когда физическое выйдет из строя. Образы размоются и исказятся. Они будут подвержены искаженным видениям памяти. Кто-нибудь пригласит вас в загородный дом или на любимый пляж, а у вас не будет ничего, кроме воспоминаний об этом доме или пляже – воспоминаний, омраченных депрессией по поводу обрушившейся на вас слепоты. Дом будет представляться вам мрачным и облезлым, с неровной каменной кладкой и крошащимся фундаментом, а пляж – не красивой песчаной косой, обрамляющей кристально чистое море, а сущим кошмаром в виде серой гальки, останков раковин и вынесенным на берег мусором. Мир перестанет быть реальностью – он превратится в макет из обрывочных образов и воспоминаний. Эти страхи одолевали меня в возрасте 11–16 лет. Потом они вроде прошли, но в 20 лет, после того как я прочитал роман Генри Грина «Слепота», вспыхнули с новой силой. Правда, к этому возрасту у меня появились другие фобии.

Дело в том, что я всегда боялся какой-нибудь болезни, и единственный способ, который помогал мне с этим справиться, можно назвать «клин клином вышибают». Я читал медицинскую литературу и выискивал более опасную болезнь, чем та, которая вызывала у меня паническую тревогу. После этого наступал период облегчения, во время которого мой сбитый с толку разум взвешивал альтернативы. Облегчение длилось недолго – и новая фобия, естественно, оказывалась еще более экстремальной.

Помимо прочего, у меня всегда было сильное ощущение того, что за мной наблюдают и меня преследуют как наяву, так и во сне. Я часто просыпался в холодном поту, потому что во сне меня собирались убить. Годами эти покушения на мою жизнь были официальными и вежливыми. В дверь моей камеры раздавался стук, затем меня вели к эшафоту, мою голову помещали в петлю. Со временем ощущения стали жестче: меня преследовали в торговых центрах и на автомобильных парковках, вооруженные люди хватали меня прямо на улице и затаскивали в темные подворотни.

Одно из объяснений моих страхов – ложная фобия как верхушка айсберга, хитроумно придуманная моим мозгом, чтобы не позволить мне увидеть то, что находится под водой.