Уильям Крюгер – Эта ласковая земля (страница 85)

– Розали. Почти каждый год.

– Нет ни одной фотографии Альберта.

Она как будто не слышала – так потерялась в детской фотографии и глубоком смысле, который этот снимок имел для нее.

– Я помню день, когда ты родился. Помню, словно это было вчера.

– Вы присутствовали?

– О да. Это было здесь, в этой комнате. Ты родился на этой кровати.

Вот это было настолько огромное откровение, что я не находил слов.

– Я назвала тебя Одиссеем, потому что мы с Розали выросли, слушая, как мама читает нам поэму Гомера. Ты знаешь своего тезку, Одиссей?

– Греческий герой. Кора Фрост, учительница из Линкольнской школы, рассказывала мне про него.

– Он был великим вождем, и я знала, что ты тоже когда-нибудь станешь. Но еще я назвала тебя так потому, что ты родился на Итака-стрит. Это казалось знаком.

Это было слишком.

– Это мама дала мне имя, – заявил я.

Она молча смотрела на меня. В голове раздалось жужжание, словно рой мух летал по кругу в поисках выхода.

В конце концов я уставился на нее, и, должно быть, на моем лице отразился немой вопрос, потому что она кивнула и прошептала:

– Да.

Глава шестьдесят третья

– Это не подходящее место, чтобы растить ребенка, – объяснила тетя Джулия.

Нет, не тетя Джулия. Мама. Я покрутил слово в голове, но оно звучало неправильно.

После своего поразительного признания она не могла сидеть смирно. Я занял ее место на кровати, а она ходила туда-сюда, время от времени поглядывая на меня, чтобы оценить мою реакцию на свои слова. Это, должно быть, было сложно, потому что я потрясенно молчал и выглядел безучастным, как огородное пугало.

– У Розали уже был ребенок. Я знала, какая она хорошая мать для Альберта. Гораздо лучше, чем стала бы я для тебя, особенно здесь. Ох, полагаю, я могла бы уйти и попытаться зарабатывать нам на жизнь каким-нибудь другим способом, но я ничего не умела. Это… – Она развела руки, обозначая эту комнату, этот дом, все обстоятельства. – Это все, что я знала. И, Одиссей, они были так добры к тебе, и Альберт был таким хорошим братом.

– Тогда… кто? – наконец спросил я.

– Кто?

– Мой отец.

Это заставило ее остановиться. Несколько мгновений она стояла, опустив голову и замерев, словно ее тело было высечено из гранита.

– Хотела бы я сказать тебе. – Она внимательно смотрела на меня, проверяя мою реакцию. – В подобных местах, Одиссей, несмотря на предосторожности, иногда случаются дети. – Она протянула ко мне ладони, словно нищенка в надежде на милостыню. – Но это прошлое. Сейчас он не важен. Важно, что ты здесь и я собираюсь заботиться о тебе, если ты этого хочешь.

– Почему?

– Что почему?

– Когда папу убили… – Но я остановил себя, потому что это было неправильно. Он не был моим папой. – Когда дядю убили, – поправился я, но чувствовал, что это тоже неправильно. – Почему вы не послали за нами тогда?

– Я уже сказала тебе. Я долго не знала о том, что случилось. А когда узнала, мне показалось, что лучше оставить вас там, где вы были. Я разговаривала со знающими людьми, и они заверили меня, что Линкольнская школа превосходное заведение.

– Я рос белым ребенком среди индейцев.

– Это плохо?

– Плохо было то, как с нами обращались.

– Одиссей, я ничего не знала. Клянусь тебе. Я каждый год получала письмо от директрисы, в котором говорилось, как хорошо вам живется.

– Черная ведьма.

Она снова заметалась по комнате, но мои слова заставили ее остановиться:

– Что?

– Так мы ее называли, директрису, миссис Брикман. Черная ведьма, потому что она ужасно к нам относилась.

Она опустила голову, и волнение, читавшееся в ее движениях, наконец ушло.

– Мне жаль, Одиссей. Правда жаль. Но теперь ты здесь. Я все исправлю.

– Я не останусь. У меня есть друзья в Сент-Луисе.

– Кто?

– Это называется «Исцеляющий крестовый поход “Меч Гидеона”».

– Что это? Церковь?

– Что-то вроде того.

Тетя Джулия – я все еще не мог думать о ней как о маме – собрала фотографии и села рядом со мной на кровать. Довольно долго она молчала, а потом сказала:

– Сможешь ли ты когда-нибудь простить меня?

И снова все, как и говорила сестра Ив, свелось к прощению.

– Может быть, – сказал я. – Мне о многом надо подумать. Мне просто нужно время. Может, потом я буду готов вернуться. Вы понимаете?

– Понимаю.

Она потянулась к моей руке.

Я пришел к убеждению, что все мы создания духа, и дух этот живет в нас, подобно электричеству, и может передаваться от одного к другому. Вот что я почувствовал от прикосновения материнской руки, дух ее глубокой тоски. Я был ее сыном, ее единственным сыном, и фотографии у нее на коленях, деньги, которые она посылала, ее наивная готовность верить лжи Черной ведьмы – все это говорило мне, что она никогда не переставала меня любить.

Я не ушел сразу. Я не ел с самого утра, и тетя Джулия попросила Долли принести наверх сэндвичи и лимонад. На чердаке, на котором я пришел в этот мир, мы готовились разделить, как я считал, последнюю совместную трапезу, по крайней мере пока. Но не успели откусить по кусочку, как вернулась Долли.

– Джулия, тебя хотят видеть какие-то люди.

– Не сейчас, Долорес.

– О нет, сейчас.

Это произнесла не Долли. Говорившего не было видно, но я хорошо знал этот голос. Долли отошла в сторону, и на чердачной лестнице появилась Тельма Брикман, а следом за ней шел Клайд Брикман.

– Оди О’Бэньон, – сказала Черная ведьма, слова ядовитым медом стекали с ее губ. – И Джулия. Как приятно видеть вас обоих снова.

Долли отослали прочь и велели закрыть дверь на чердак за собой. В комнате остались Брикманы, тетя Джулия, я и отчетливое присутствие нависающего Бога Торнадо.

– Ты выглядишь таким растерянным, Оди, – сказала Черная ведьма. – А твое лицо, Джулия, один большой знак вопроса.

Я больше удивился и разозлился, чем испугался.

– Как вы меня нашли? – огрызнулся я.

– У меня остались знакомые с тех времен, когда я жила в Сент-Луисе, Оди. Когда вы испарились с Эмми и всеми документами из нашего сейфа, я подумала, что вы можете отправиться сюда, поэтому послала телеграмму и наняла человека следить за домом Джулии.

Тетя Джулия посмотрела на меня с пониманием во взгляде.

– Черная ведьма?

Я кивнул.