Уильям Крюгер – Эта ласковая земля (страница 67)

– Да благословит тебя Создатель, – прошептала мне Эмми.

Амдача придерживал корму, пока Альберт забирался на нос, а мы с Эмми на свои места в середине каноэ. Потом он тоже сел, поднял весла, и Форрест оттолкнул нас от берега.

Глава сорок восьмая

Прошел месяц с тех пор, как мы сбежали из Линкольнской школы, и я устал бежать. Все то утро я сидел в каноэ и угрюмо молчал. Остальные тоже притихли, даже Эмми и Кролик Питер. В окружающем пейзаже не было ничего, способного поднять настроение. Всюду вдоль реки лежали свидетельства какой-то катастрофы. Мусор, сухой и гниющий, свисал с нижних веток деревьев по обоим берегам, и когда река поворачивала, у высокого берега лежали кучи плавника. Выцвевшие на солнце стволы затопленных тополей, которые давно вырвало из земли и перенесло на песчаные отмели, выступали из воды, как кости динозавров. Может, эти следы разрушений были причиной нашего молчания, а может, остальные, как и я, просто чувствовали себя так же безнадежно потерянными, словно выкорчеванные деревья.

Около полудня мы пристали к песчаному пляжу в тени ветвей огромного вяза и пообедали запасами, которых становилось все меньше.

– Смотрите, – сказала Эмми, показывая на тополь на другом берегу, чей ствол раздваивался в десяти футах от земли. В развилке застрял грязный и гнилой матрас. – Как он туда попал?

– Наводнение, – сказал Альберт.

– Такое сильное?

– Эта река родилась из наводнения, Эмми, – сказал Альберт. – Десять тысяч лет назад на севере было озеро больше любого из ныне существующих. Оно называлось Агассис. Однажды сдерживавший его вал из земли и горных пород прорвало, и вся вода вырвалась огромным потоком, который назвали рекой Уоррен. Она пробила долину шириной в много миль по территории Миннесоты до самой Миссисипи. Река, по которой мы плывем, – все, что осталось от того огромного потока.

Мой брат всегда козырял тем, что узнал из книг. И хотя мне было очень интересно, я не собирался говорить ему об этом.

– А пока мы плывем, будет наводнение?

– Возможно, если будут сильные дожди.

«Пожалуйста, не надо дождей», – подумал я.

Но Эмми распахнула глаза от изумления.

– Я бы хотела на это посмотреть.

Моз – я все еще пытался привыкнуть называть его Амдача – сидел отдельно от нас, не далеко, но достаточно, чтобы дистанция ощущалась.

– Оди, ты так и не рассказал, поженились ли принцесса и проказник. – Когда Эмми увидела мой непонимающий взгляд, она сказала: – Проказник и принцесса из твоей сказки. Они поженились?

Пока я раздумывал над ответом, мимо проплыл длинный кусок дерева, попал в водоворот и закружился.

Я никому не рассказывал про нас с Мэйбет, ни слова. Когда Альберт ходил помогать мистеру Шофилду чинить грузовик, я сказал только, что это семья, с которой я познакомился, семья в беде. Не знаю, почему сохранил в тайне свои истинные отношения с Шофилдами или свои глубокие чувства к их дочери. Я говорил себе, что хотел, чтобы Мэйбет – даже если это всего лишь воспоминание о Мэйбет – принадлежала только мне. Я не хотел запятнать это воспоминание, не хотел нападок Альберта на мою первую любовь.

Но глядя на вращающийся кусок плавника, я наконец признал правду: я уже ощущал трещины, грозившие разделить Альберта, Эмми, Моза и меня, и боялся, что мы отдалимся друг от друга. В тот ужасный миг я не мог перестать думать, ту ли семью я выбрал. Это приводило меня в смятение.

– Проказник с принцессой не поженились, – наконец ответил я Эмми. – Принцесса осталась помогать своему народу, а проказник пошел своей дорогой.

– Ох, – сказала она, погрустнев.

– Любовь не всегда получается, – сказал я и швырнул камень в реку.

Мы плыли до захода солнца и достигли окраины города.

– Форрест примерно описал маршрут, – сказал Альберт. – Это, должно быть, Ле-Сур. Давайте остановимся на ночь.

Мы разбили лагерь в маленькой бухточке. Устраиваясь на вечер, мы услышали похожие на выстрелы звуки со стороны города.

– Кто стреляет? – спросила Эмми.

– И в кого они стреляют? – добавил я.

Альберт склонил голову набок и прислушался, на его губах появилась улыбка.

– Это не выстрелы. Это петарды. Сегодня Четвертое июля[40].

Хотя в Линкольнской школе нам никогда не разрешали фейерверки, каждый год на День независимости нас водили в город, где мы вместе с другими жителями собирались около парка Улисса С. Гранта и смотрели, как члены Молодежной торговой палаты запускают ракеты, петарды и бомбочки. Теперь я думаю, как неуместно было заставлять детей, у которых не было свободы – ее у их народа отняли много десятилетий назад, принимать участие в этом празднике. Но правда состояла в том, что мы все любили эти завораживающие огни, разрезавшие небо десятками цветов, и после того, как гасили свет в спальнях, мы шептались друг с другом, обсуждая лучшие моменты и особенно вспоминая красочный финал.

Фейерверк в Ле-Суре начался вскоре после наступления сумерек. Должно быть, парк находился недалеко от реки, потому что взрывы в небе ненамного опережали звук, воздух вокруг нас дрожал от грохота.

– Ой, смотрите! – воскликнула Эмми, когда в небе расцвела огромная пурпурная хризантема в окружении золотых искр. От восторга она схватила Амдачу за руку. Я увидел, как он поморщился, но потом расслабился и, к моему огромному изумлению и облегчению, улыбнулся. Это была первая улыбка, которую я увидел на его губах за целую вечность.

– Сыграй что-нибудь, Оди, – попросила Эмми, когда вокруг снова стало тихо.

На сердце было легко, но я не был настроен патриотично, так что я поднес гармонику к губам и заиграл «Вниз по берегу». Этой песне меня научила мама Эмми, и она всегда поднимала мне настроение.

Эмми сразу же подхватила, распевая от всей души:

– Положу сонную голову на берег реки…

Через несколько тактов присоединился Альберт:

– Больше не буду изучать войну, больше не буду изучать войну…

На третьем куплете Амдача начал показывать слова.

Той ночью мы рискнули разжечь костер и сидели вместе, тихо разговаривая, как в те первые ночи после побега. Мне начало казаться, что наша семья воссоединяется, но я знал, что совсем как раньше больше не будет. С каждым поворотом реки мы менялись, становились другими людьми, и в первый раз я понял, что целью нашего путешествия было не только добраться до Сент-Луиса.

Эмми положила голову мне на плечо и задремала. Я положил ее на одеяло, но она на мгновение проснулась и вцепилась в меня, так что я лег рядом.

Альберт и Амдача остались у догорающего костра, последние языки пламени слабо освещали их лица.

– Прости меня, – сказал Альберт.

«За что?» – показал Амдача.

– Я знал своих маму и папу. Я знаю, откуда я родом. – Он смотрел на угли, но теперь поднял голову. – Я никогда не думал, как это может быть тяжело для тебя.

«Важнее, кто я сейчас».

Альберт взял палку и поворошил угли, так что взметнулись несколько язычков пламени.

– Я боялся, что ты не поплывешь с нами.

«Я вернусь. Когда-нибудь».

– Потому что теперь ты Амдача?

«Разорванный На Куски», – подумал я.

Амдача поднял глаза в ночное небо, мгновение подумал, потом слегка пожал плечами и показал: «А, к черту, можете по-прежнему звать меня Мозом».

Часть пятая

Низина

Глава сорок девятая

Прошло еще два дня, и на горизонте показался Сент-Пол. Первым намеком на то, что лежит впереди, стала внушительная громада форта Снеллинг, чьи серые стены занимали утес в месте слияния Миннесоты и Миссисипи.

Когда мы проплывали под огромной крепостью, Моз смотрел вверх полными ненависти глазами. «Отсюда пришли солдаты, которые убили моих соплеменников, – показал он. Он перевел взгляд на речную долину и всмотрелся в деревья и тени, словно искал глазами что-то. – Они построили здесь лагерь и запихнули туда почти две тысячи женщин, детей и стариков. К следующей зиме сотни из них умерли».

Все, что произошло с нами с тех пор, как мы покинули Нью-Бремен, изменило душу Моза. Днем, пока мы плыли в каноэ к Сент-Полу, я видел, как он страдает от ужасной боли, причиненной этими откровениями, а по ночам слушал, как он невнятно кричит во сне. Так что я подумал, что понимаю его ярость, когда мы проплывали под этими каменными стенами, ставшими символом всего, что было вырезано из его жизни.

Мы вошли в Миссисипи на закате, поверхность реки была широкой и зеркально гладкой, отвесные берега пламенели в последних лучах солнца. Альберт направил нас к берегу на ночевку. Мы разгрузили каноэ, вытащили его из воды, устроились под деревьями и начали собирать плавник, чтобы развести костер. Делалось это только ради уюта, который давал огонь, потому что готовить нам все равно было нечего. Мы ничего не ели больше суток. Я подумывал воспользоваться пятидолларовыми купюрами из своего ботинка, чтобы купить еды, но Эмми сказала, что я пойму, когда придет нужное время, и пока я этого не чувствовал.

На Миннесоте нам встречались буксиры, толкающие баржи, но первые же два каравана, которые мы увидели на могучей Миссисипи, были в два раза длиннее: десять барж у одного и восемь у другого. Волны от них накатывали на берег, и я думал, как легко наше каноэ может перевернуться, если мы попадем в кильватер[41] одного из этих караванов.

Когда мы начали наше путешествие, луна была почти полной, и в ту ночь она снова была полной. Я лежал под деревьями на берегу реки и смотрел вверх, на диск ночного светила – сквозь ветви он казался треснувшим и сломанным. Я не мог заснуть. Мы наконец доплыли до Миссисипи, чьи воды унесут нас в Сент-Луис. Но как далеко это, сколько еще полных лун ждет впереди, я не знал.