Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 41)
Капитан Бейтман вскрыл бочонок и обнаружил в нем завернутый в клеенку сверток с исписанными листами. Когда их прочитали, то оказалось, что в них говорится о судьбе «Домоседа», затерянного в безлюдных просторах Саргассова моря. Они были написаны неким Артуром Самуэлем Филипсом, пассажиром этого судна; из них капитану Бейтману удалось узнать, что парусник, лишившись мачт, находится в самом сердце ужасного Саргассова моря и что все члены экипажа погибли – одни во время шторма, занесшего их туда, другие – при попытке вызволить судно из плена окружавших их со всех сторон скоплений водорослей.
Выжить удалось только мистеру Филипсу и дочери капитана, которых умирающий капитан сочетал узами брака. У них родилась дочь, и в конце послания автор трогательно упоминал о том, что они опасаются того, что у них когда-нибудь закончится провизия.
Немногое еще можно добавить к этому. Эта история попала почти во все газеты и вызвала широкий отклик. Пошли даже разговоры о спасательной экспедиции, но они ничем не кончились главным образом потому, что никто не знал, где именно на широких просторах огромного Саргассова моря искать судно, и мало-помалу вопрос о высылке спасательной экспедиции забылся.
Однако теперь снова появится интерес к судьбе этих трех людей, поскольку капитаном Болтоном из Балтиморы, хозяином небольшого брига, торгующим у побережья Южной Америки, был подобран второй бочонок, точно такой же, как и найденный капитаном Бейтманом. В нем оказалось еще одно послание от мистера Филипса – пятое, отправленное им людям; второе, третье и четвертое письма еще не нашли. «Пятое послание» содержит живой, поразительный рассказ об их жизни в 1879 году и представляет собой уникальный документ человеческого одиночества и тоски. Я изучал и читал его с напряженнейшим и болезненным интересом. Оно написано хоть и нечетким, но разборчивым почерком; и на всем послании лежит отпечаток той же руки и образа мыслей, какие присутствуют и в печальном рассказе о трагической судьбе «Домоседа», о которой я уже писал и с которой многие, несомненно, хорошо знакомы.
В заключительных строках этого небольшого примечания меня так и подмывает спросить, будут ли когда-нибудь, где-нибудь найдены оставшиеся три послания? А может, и не только они. Что еще поведают они о напряженной борьбе человека с судьбой?
Нам остается лишь ждать и гадать. Возможно, мы так больше ничего и не узнаем, ибо это всего лишь одна незначительная трагедия из бесчисленных миллионов, безжалостно утаиваемых морем в своих молчаливых глубинах. Но, может быть, до нас дойдут вести из Неизведанной области – из одинокой тишины страшного Саргассова моря – самого одинокого и недоступного места из всех одиноких и недоступных мест на этой планете.
А засим – давайте подождем.
Это уже пятое послание, отправленное мною в мир над омерзительной поверхностью огромного Травяного царства – с мольбой о том, чтобы оно достигло открытого моря, прежде чем воздушный шар потеряет подъемную силу; впрочем, если даже оно попадет туда, в чем теперь я сомневаюсь, гожусь ли я для этого? Тем не менее я должен писать, иначе сойду с ума, и поэтому пишу, хотя и считаю, что ни одно живое существо за исключением гигантских осьминогов, обитающих в окружающих нас скоплениях водорослей, не увидит того, что я пишу. Свое первое послание я отправил в сочельник 1875 года, и с тех пор каждый год в канун Рождества Христова ветер уносит по небу в сторону открытого моря мое послание. При приближении этого праздника, когда после долгой разлуки встречаются близкие люди, меня переполняли эмоции, и я утрачивал безразличное спокойствие, царившее в моей душе на протяжении этих лет одиночества; тогда я, удалившись от жены и малютки, пытался при помощи чернил, пера и бумаги облегчить душу, терзаемую сдерживаемыми чувствами, грозившими порой вырваться наружу.
Вот уже шесть лет прошло с той поры, как Травяной мир отрезал нас от мира живых, – шесть лет вдали от наших братьев и сестер, от мира людей – шесть лет живьем в могиле! А сколько еще впереди! О боже! Боже мой! Боже мой! Мне даже страшно подумать об этом! Я обязан держать себя в руках.
И потом, малышка. Ей всего четыре с половиной года, и она прекрасно развивается в этих дебрях. Четыре с половиной года, и эта маленькая женщина из человеческих лиц видела лишь наши – только представьте! И не увидит, даже если проживет сорок четыре года… Сорок четыре! Глупо загадывать так далеко, ибо уже через десять – самое большее, одиннадцать – лет у нас не будет будущего. На больший срок нам провизии не хватит… Моя жена не знает, ибо грешно, по-моему, заставлять страдать ее еще больше. Ей только известно, что нам нельзя ни одной унции пищи расходовать зря, что же касается остального, то она воображает, будто большая часть груза съедобна. Возможно, я внушил ей эту мысль. Если что-нибудь случится со мной, продуктов им хватит еще на несколько лет; но моя жена должна считать это несчастным случаем, иначе ей кусок в горло не полезет.
Я часто и долго размышляю на эту тему, однако боюсь оставить их, ибо, кто знает, может быть, самая их жизнь будет больше зависеть от меня, чем от еды, которая когда-то непременно подойдет к концу. Нет, я не должен навлекать на них и себя близкую беду для того, чтобы отвратить бедствие, хоть и кажущееся не менее неотвратимым, постучится к нам все же позднее…
За последние четыре года с нами до недавних пор ничего не случалось, если не считать приключений, выпавших на мою долю, когда я предпринял безумную попытку вырваться из травяного плена на свободу и, слава богу, уцелел вместе с теми, кто был со мной[78]. Однако во второй половине этого года с нами вдруг приключилось происшествие, отвратительное и немыслимое, – происшествие, подвергнувшее нашу жизнь новой и еще большей угрозе, ибо тогда я узнал, что в траве обитают и другие существа, кроме гигантских осьминогов.
Да, я стал верить в то, что в этом мире безысходного отчаяния могут скрываться всякие ужасные создания. Только представьте вокруг себя бескрайнее и безлюдное пространство, буйно поросшее бурыми водорослями и уходящее к далекой линии горизонта; место, где безраздельно владычествуют чудовища из морских глубин; где им нет, пожалуй, равного по силе противника и откуда они могут в любой момент нанести смертельный удар!
Описать это мне не под силу, и я даже не смею надеяться, что когда-нибудь смогу! Когда стихает ветер, на всем пространстве, от одного горизонта до другого, воцаряется тишина, но кажется, что в этой тишине бьется пульс окружающих нас таинственных существ, наблюдающих и ожидающих, ожидающих и наблюдающих, ждущих случая неожиданно выбросить свое огромное и смертоносное щупальце… Зря стараюсь! Мне не передать этого; мне не описать устрашающего завывания ветра, проносящегося над этими обширными, колышущимися просторами – шумного шелеста колеблемой ветром травы. Из парусинового укрытия нам кажется, что это бесчисленные жертвы могущественного Саргассова моря скорбно читают по себе заупокойную молитву. Или это снова моя фантазия, отравленная долгим одиночеством и длительными раздумьями, принимает их за шум, издаваемый наступающими полчищами громадных чудищ, окружающих нас – и ждущих.
Ну а теперь – о появлении нового ужаса.
Мы узнали о его существовании в конце октября – по легкому стуку в ночи о борт судна, ниже ватерлинии; шум отчетливый и в то же время призрачно странный в ночной тиши. Впервые я услышал его ночью в понедельник. Я был в кладовой, где осматривал наши запасы, и вдруг услышал его – тук – тук – тук – о правый борт судна. Я прислушался, но так и не сумел определить, что могло стучать по борту в этом одиноком мире травы и ила. А затем, когда я стоял и слушал, стук прекратился, и я ждал, гадая, с каким-то противным чувством страха, теряя мужество и подбадривая себя.
Неожиданно он вновь раздался, но теперь с противоположной стороны судна, и я, слыша непрестанное постукивание, покрылся небольшой испариной, ибо мне казалось, что это какое-то отвратительное существо стучится в ночи и требует, чтобы его впустили внутрь. Тук – тук – тук – шло оно, и я, слыша непрекращающийся стук, столь перепугался, что был, казалось, не в силах шевельнуться, ибо чары этого травяного царства и страх перед его ужасными тайнами, тяжесть и пустота его одиночества настолько проникли в мой спинной мозг, что я был способен, тогда и теперь, поверить в возможность таких явлений, которые на берегу и в окружении друзей вызвали бы у меня презрительный смех. Однако страшное одиночество этого странного мира, куда я попал, лишало человека мужества.
И вот я, как уже сказал, стоял и слушал, одолеваемый неясными, но пугающими мыслями; а тем временем постукивание продолжалось то с размеренным постоянством, то в быстром судорожном темпе, словно некое существо, существо разумное, подавало мне сигналы. Впрочем, я тут же избавился от овладевшего мною глупого страха и подошел к тому месту, откуда, казалось, доносился этот звук. Приблизившись к нему, я нагнул голову и, едва не касаясь борта судна, прислушался. И значительно отчетливей услышал эти звуки, и теперь ясно слышал, что по корпусу судна кто-то стучит тяжелым предметом, словно бьет по его железному борту молоточком.