Уильям Ходжсон – Тварь среди водорослей (страница 38)

Наступила ночь – ночь страха, когда громадный океан грохотал и свистел в воздухе над нами, а ветер ревел, словно первобытный громадный зверь.

Потом, перед самым рассветом, ветер стих почти мгновенно; парусник закачался и опасно накренился, и вода – сотни тонн! – захлестнула палубу. Тут ветер снова обрушился на нас, в основном на бимс, и положил судно на бок – с такой силой воздействовала стихия на его застывший корпус. Когда мы снова встали носом к ветру, парусник выпрямился и поплыл среди тысяч фантастических холмов фосфоресцирующего пламени.

Ветер опять улегся – и вновь, после еще более длительного перерыва, подул, а потом снова, в один миг, утих. И затем в течение ужасных тридцати минут судно двигалось по самому страшному, безветренному морю, какое только можно вообразить. Не было никаких сомнений, что мы угодили в спокойный центр циклона – спокойный, поскольку здесь не было ветра, но в то же время в тысячу раз опасней, чем самый неистовый ураган.

Ибо мы окружены огромным Пирамидальным морем – если однажды увидишь эти водные просторы, вовек их не забудешь! В этом море из пучин океана восстают к небесам громадные столбы воды, не устремляющиеся под давлением ветра вперед, а вздымающиеся все выше – и низвергающиеся, ярясь и пенясь, с продолжительным грохотом вниз.

Представьте, если можете, эту картину, – а потом еще тучи, внезапно рассеивающиеся над вашей головой, луну, освещающую это адское бурление, и вам откроется зрелище, редко выпадающее на долю смертных, разве что только в момент гибели. И всему этому мы были свидетелями, и вряд ли, по-моему, у человека найдется, с чем сравнить его.

И тем не менее, несмотря даже на впоследствии подувший ветер, мы остались в живых. Прошло еще два дня и две ночи, прежде чем шторм перестал представлять для нас опасность, – и лишь потому, что он занес нас в поросшие водорослями просторы Саргассова моря.

Здесь огромные волны впервые перестали пениться и уменьшались по мере того, как мы продвигались вперед среди плавающих по поверхности скоплений водорослей. Однако ветер был по-прежнему столь неистов, что парусник все равно плыл вперед, иногда между водорослями, а то и над ними.

Мы шли так в течение суток, а потом я заметил с кормы огромное скопление водорослей – значительно больше, чем все встреченные нами до сих пор. Ветер нес нас на него кормой вперед, и мы вторглись в него. Вдруг, немного проплыв, наше судно, как мне показалось, стало замедлять ход. Я тут же предположил, что плавучий якорь на носу запутался в водорослях и держит нас. В тот момент, когда я об этом подумал, откуда-то из-за носовой части донесся слабый, однообразный, звенящий звук, смешивающийся с ревом ветра. Послышался хлопок, и судно дернуло назад. Оборвался трос, соединявший нас с плавучим якорем.

Я видел, как второй помощник с несколькими матросами бросились туда и, взявшись за трос, вытащили его оборванный конец на борт. Между тем судно, утратившее поддержку, стало разворачиваться бортом к ветру. Я видел, как матросы закрепили цепь на оборванном тросе, а затем травили его, после чего судно вновь развернулось носом к ветру. Когда второй помощник поднялся на корму, я спросил его, зачем это было сделано, и он объяснил, что, пока парусник идет кормой вперед, он будет плыть по водорослям. Я поинтересовался у него, почему он хочет, чтобы он двигался по водорослям, и он сообщил мне, что один матрос заметил за кормой, как ему показалось, чистую воду и что, если мы доберемся туда, нам, возможно, удастся вырваться.

Весь день мы плыли кормой вперед по громадному скоплению водорослей, но оно нисколько не редело, а даже, напротив, становилось гуще, и по этому мы шли все медленнее, пока судно почти не перестало двигаться. В таком положении нас застала ночь. Утром мы увидели, что находимся в четверти мили от огромного участка чистой воды – очевидно, открытого моря; но, к несчастью, ветер практически стих, и судно застыло на месте, завязнув в водорослях, чьи громадные пучки росли со всех сторон, всего в нескольких футах от нашей главной палубы.

Одному матросу велели залезть на сломанную бизань-мачту и осмотреть окрестности. Оглядевшись, он сообщил, что по ту сторону воды что-то видит, возможно водоросли, но ни в коей мере, поскольку очень далеко, не уверен. Тут же он крикнул, что по левому борту что-то виднеется, но что именно, сказать не может, и только после того, как принесли оптическую трубу, мы установили, что это корпус старинного судна, уже упомянутого мной. Второй помощник сразу стал предпринимать меры, чтобы вывести парусник на чистую воду: приказал привязать парус к рее и поднять его на верхушку сломанной бизани. Таким способом помощник хотел избавиться от буксировки троса через нос, что, конечно, мешало продвижению судна. Кроме того, парус бы помог паруснику плыть через водоросли. Затем он, вытащив пару стоп-анкеров[77], привязал их к короткому тросу, к его петле, концу длинного витка крепкой веревки.

После этого он велел спустить с кормы по правому борту шлюпку. Конец другой веревки второй помощник привязал к носовому фалиню лодки. Потом он отобрал четырех матросов и приказал им взять с собой, помимо весел, цепные крюки; помощник собирался добраться на шлюпке до чистой воды. Там, среди скопления водорослей, он бросит верпы в самые густые их заросли, после чего мы подтянем шлюпку обратно к судну за канат, привязанный к фалиню. «Потом, – сказал он, – мы прикрепим канат к подъемному вороту и вытащим его из этой чертовой силосной ямы!»

Водоросли оказались большим препятствием для шлюпки, чем, по-моему, он рассчитывал. После получасовых усилий они едва отплыли от парусника на двести футов, однако столь густыми были заросли водорослей, что видели мы не саму лодку, а лишь то, как они колышутся, когда они прокладывают через них путь.

Минуло еще четверть часа – все это время три оставшихся на корме матроса травили канаты. Вдруг меня кто-то позвал по имени. Обернувшись, я увидел в сходном люке капитанскую дочь, жестами звавшую меня к себе. Я подошел к ней.

– Мой батюшка хочет знать, мистер Филипс, как у вас обстоят дела?

– Неважно, мисс Ноулз, – ответил я. – Неважно. Тут очень густые заросли водорослей.

Она понимающе кивнула и, повернувшись, собралась спуститься вниз, но я на мгновение задержал ее.

– Как самочувствие вашего отца? – осведомился я. Она быстро вздохнула.

– Уже очнулся, – сказала она, – но так слаб. Он… Громкий возглас одного из матросов не дал ей договорить:

– Боже правый, парни! Что это было!

Я резко обернулся. Перегнувшись через гакаборт, матросы пристально смотрели перед собой. Я бросился к ним, а за мной – мисс Ноулз.

– Тсс! – вдруг произнесла она. – Слушайте!

Я уставился туда, где, как я знал, находилась шлюпка. Заросли вокруг нее как-то странно дрожали – даже там, куда они не могли дотянуться баграми и веслами. Неожиданно раздался голос второго помощника:

– Берегитесь, парни! Боже мой, берегитесь!

И тут же хрипло вскрикнул, словно от внезапной мучительной боли.

Я видел, как взметнулось вверх весло и с ужасающей силой обрушилось вниз, как будто им по чему-то ударили. Затем второй помощник заголосил: «Эй, на борту! На борту! Тяните канат! Тяните канат!» – и голос его был полон отчаяния.

Когда мы ухватились за канат, я увидел, как заросли со всех сторон заколыхались, и до нас через всю эту бурую мерзость донесся страшный, тут же захлебнувшийся крик.

– Тяните! – завопил я, и мы принялись за дело. Канат натянулся, но лодка с места не сдвинулась.

– Привяжите ее к кабестану! – проговорил, с трудом дыша, кто-то из матросов.

Не успел он договорить, как трос ослаб.

– Она пошла! – закричала мисс Ноулз. – Тяните! Тяните же!

Она тоже ухватилась за канат, и мы вместе стали тянуть к себе лодку, с удивительной легкостью приближавшуюся к нам.

– Вон она! – закричал я и тут же отпустил канат. В шлюпке никого не было. С полминуты мы ошеломленно глядели на нее. Затем я обратил свой взор назад – к тому месту, откуда мы притащили ее. Там, в громадном скоплении водорослей, что-то поднималось. Я видел, как это нечто, извиваясь, бесцельно заколыхалось на фоне неба, качнулось один или два раза из стороны в сторону и, прежде чем я успел рассмотреть его, погрузилось в громадные скопления водорослей.

Меня привели в себя чьи-то всхлипывания. Мисс Ноулз стояла на коленях на палубе и держалась обеими руками за одну из железных стоек леера. Казалось, она полностью утратила власть над собой.

– Встаньте, мисс Ноулз, – мягко проговорил я. – Вы обязаны быть мужественны. Ваш отец в его нынешнем состоянии не должен узнать о том, что произошло.

Она позволила мне помочь ей подняться на ноги. Я чувствовал, как она вся дрожит. Вдруг, когда я подыскивал слова утешения, со стороны сходного люка раздался глухой стук падения. Мы обернулись. На палубе лицом вниз, наполовину высунувшись из люка, лежал капитан. Очевидно, он все видел. Мисс Ноулз дико вскрикнула и бросилась к отцу. Кивком головы я подозвал одного из матросов, и мы, снеся его вниз, вновь уложили в кровать. Через час он очнулся. Он был спокоен, хотя и очень слаб, и, судя по всему, сильно страдал.

Через дочь капитан сообщил мне, что хотел бы передать мне всю полноту власти на судне. После недолгих колебаний я принял его предложение, так как убедил себя в том, что мне не придется выполнять обязанности, требующие специальных шкиперских знаний. Парусник прочно застрял – и, насколько я могу судить, навсегда. Когда капитан поправится и снова возьмет власть в свои руки, у нас будет время поговорить о том, как вызволить его.