Уильям Гибсон – Нейромант. Трилогия "Киберпространство" (страница 154)
— Ну и?
— Они не подходят к брюкам.
— Специально их надела, чтобы выбить дурь из Прайора.
Прайор на полу застонал и сделал попытку подняться. Моне хватило одного взгляда, чтобы почувствовать, что ее сейчас стошнит, и она попросилась в ванную.
— Не пытайся сбежать.
Женщина, казалось, наблюдала за Прайором, но за этими стеклами… Кто знает, куда она на самом деле смотрит?
Почему-то она находилась в ванной с косметичкой, пристроенной на коленях, сидела на унитазе и поспешно готовила дозу. Кристалл размолола недостаточно мелко, так что наркотик опалил нёбо, но, как говаривала Ланетта, не всегда же есть время на приятные мелочи. И опять же, разве ей теперь не намного лучше? В ванной Джеральда был небольшой душ, но, судя по внешнему виду, им очень давно не пользовались. Присмотревшись поближе, Мона заметила, что вокруг стока наросла серая плесень и виднелись пятна какой-то грязи, очень похожей на засохшую кровь.
Вернувшись, она увидела, что женщина за ноги волочет Прайора в соседнюю комнату. Мона разглядела, что Прайор в носках и без ботинок, как будто он собирался соснуть. На голубой рубашке темнели пятна крови, и лицо было сплошь в синяках.
Если Мона что и испытывала, когда наступал приход, так это чистое и невинное любопытство.
— Что вы делаете?
— Думаю, придется его разбудить, — сказала женщина так, как говорят в подземке о заспавшемся пассажире, который вот-вот пропустит свою остановку.
Мона прошла за ней в рабочую комнату Джеральда, где все было бельм и по-больничному чистым. Она молча смотрела, как женщина взгромоздила Прайора в кресло наподобие парикмахерского — со всякими рычагами, кнопками и прочими причиндалами. Похоже, дело не в том, что она такая сильная, подумалось Моне, просто она знает, куда переносить вес. Голова Прайора свесилась на сторону, когда женщина закрепила у него на груди черный ремень. Мона начала было уже испытывать к нему жалость, но тут вспомнила Эдди.
— Что это?
Женщина наполняла белый пластиковый сосуд водой из хромированного крана.
Мона все пыталась это произнести, чувствуя, как под действием "магика" сердце убегает из-под контроля. "Он убил Эдди", — пыталась сказать она, но ничего не выходило. Но потом, наверное, что-то получилось, поскольку женщина ответила:
— Ну с него станется… если ему позволить. Она выплеснула воду на Прайора — в лицо и по всей рубашке. Глаза его распахнулись; белок левого был целиком красным. Щелчок, между металлическими зубцами шокера проскочили белые искры, когда женщина поднесла их к мокрой рубашке. Прайор заорал.
Джеральду пришлось опуститься на четвереньки, чтобы извлечь Мону из-под кровати. Руки у него были мягкие и прохладные. Мона никак не могла вспомнить, как она там оказалась, но сейчас кругом все было тихо.
— Ты пойдешь с Молли, Мона, — сказал Джеральд; он был в синем пальто и черных очках. Ее начало трясти.
— Думаю, стоит дать тебе что-нибудь от нервов. Мона вырвалась и отпрянула.
— Нет! Не прикасайся ко мне, черт тебя побери!
— Оставь ее, Джеральд, — сказала от двери женщина. — Тебе пора уходить.
— По-моему, ты сама не знаешь, во что ввязалась, — ответил врач, — но все равно: удачи.
— Спасибо. Будешь скучать по этому месту?
— Едва ли. Я все равно собирался уйти на покой.
— И я собиралась, — сказала женщина, и Джеральд ушел, даже слова не сказав Моне на прощание.
— Есть какие-нибудь вещи? — спросила женщина. — Собери. Мы тоже уходим.
Одеваясь, Мона обнаружила, что не может застегнуть платье на своей новой груди, так что пришлось оставить его как есть, поверх надеть куртку Майкла и до подбородка застегнуть молнию.
Иногда ему было просто необходимо постоять здесь, глядя на Судью, или присесть на корточки на бетонном полу возле Ведьмы. Время, проведенное с ними, будто удерживало на месте перескоки памяти. Не сами моменты разрыва, а то ощущение, которое возникало у него временами, отрывистое, как бы рваное чувство, что пленка памяти все соскакивает и соскакивает с катушки, ее зажевывает… и с каждым разом теряются, уходят частички пережитого… Так и теперь — он сидел, а автоматы делали свое дело, и наконец он заметил, что рядом с ним примостилась Черри.
Джентри остался наверху, на чердаке, с Образом, который он наконец уловил. Он все нес что-то об узле или точке пересечения двух орбит макроформа. А потому едва выслушал то, что Слик пытался ему рассказать о доме, обо всем этом безлюдном месте, и о Бобби Графе.
Так что Слик спустился посидеть перед Следователем в темноте и холоде, мысленно перебирая все операции, каждый в отдельности из всех инструментов, какие для этого потребовались, и где именно он откопал каждую из деталей, а потом Черри, протянув руку, коснулась его щеки холодными пальцами.
— Ты в порядке? — спросила она. — Я подумала, может, на тебя опять накатило…
— Нет. Просто иногда мне надо приходить сюда.
— Но он подключил тебя к ящику Графа, да?
— Бобби, — сказал Слик, — его зовут Бобби. Я его видел.
— Где?
— Там, внутри. Там — целый мир. Там есть серый дом, очень странный, похожий на замок или на что-то вроде этого, и он в нем живет.
— Сам по себе?
— Он сказал, что Энджи Митчелл тоже…
— Наверное, он спятил. А она была там?
— Я ее не видел. Видел машину. Он сказал, что это ее.
— Последнее, что я слышала: она зависла в какой-то наркоклинике для знаменитостей на Ямайке.
— Не знаю, — пожал он плечами.
— Какой он из себя?
— Выглядит моложе. Кто угодно выглядел бы паршиво со всеми этими трубками и дрянью, которая в них. Сообразил, что Малыш Африка сбагрил его нам сюда с перепугу. Он сказал, что, если его придут искать, нужно подключить его к матрице.
— Зачем?
— Не знаю.
— Надо было спросить. Он снова пожал плечами.
— Видела где-нибудь Пташку?
— Нет.
— Пора бы ему уже и вернуться… — Слик встал.
Пташка вернулся на закате, на мотоцикле Джентри. Темные крылья волос намокли от снега и мотались у него по плечам, пока он трясся по Пустоши. Слик поморщился: парень шел не на той передаче. Пташка поднимался по склону из расплющенных баков и нажал на тормоза как раз в тот момент, когда стоило дать газ. Черри охнула, увидев, как Пташка и мотоцикл распрощались друг с другом в воздухе. Мотоцикл на секунду завис, прежде чем, сделав сальто, рухнуть в нагромождение ржавых листов металла, составлявших когда-то одну из внешних построек Фабрики, а Пташка все катился и катился по зазубренному склону.
Почему-то грохота Слик так и не услышал. Он стоял рядом с Черри в укрытии на лишенной дверей грузовой платформе, а потом — без всякого перехода — уже несся на разъезжающихся ногах по снегу. Пташка лежал на спине с окровавленными губами, рот закрыт путаницей шнурков и амулетов, которые он носил на шее.
— Не трогай его, — сказала Черри. — Возможно, сломаны ребра или внутри все отбито…
На звук ее голоса Пташка открыл глаза. Вытянул губы и сплюнул кровь и обломок зуба.
— Не шевелись, — сказала Черри, опускаясь рядом с ним на колени и переключаясь на не допускающий возражений тон, которому она выучилась в школе медтехов. — Возможно, ты ранен.
— Ч-черта с два, леди, — выдавил тот и с помощью Слика с трудом встал на ноги.
— Кровотечение, — сказала девушка. — Ладно, задница. Можно подумать, мне очень хочется тут с тобой возиться.
— Не достал, — сказал Пташка, размазывая по лицу кровь. — Фургон то есть.
— Это я вижу, — ответил Слик.
— Марви и ребята, они не одни, у них там — целая компания. Слетелись, как мухи на навоз. Пара ховеров, вертолет… Все эти парни.
— Какие парни?
— Вроде вояк, но они — не солдаты. Солдаты валяют дурака, ржут, когда начальство не смотрит. А эти не так.
— Копы?
Марви и двое его братьев выращивали мутировавшие псилобицины в дюжине полузарытых в землю железнодорожных цистерн. Иногда они пытались варить примитивные аминовые болтушки, но их самопальная лаборатория то и дело взрывалась. Это были ближайшие, если так можно назвать, постоянные соседи Фабрики. В шести километрах.