Уильям Гибсон – Нейромант. Трилогия "Киберпространство" (страница 104)
— Рес… я хочу сказать, мой пилот что-то такое говорила. И моя подруга в Париже недавно упоминала Тессье-Эшпулов… Клан — рассыпался?
— Рассыпался? О Господи! Скорее уж они убрались вниз по чертовой трубе. Сами подумайте: мы с вами ползем через то, что когда-то было сердечниками баз данных корпорации. Это железо скупил какой-то посредник из Пакистана. С обшивкой все в порядке, и в микросхемах полно золота, но его не так легко извлечь, как кое-кому хотелось бы… Этот гигантский процессор так и висел здесь с тех самых пор — один лишь Луд для компании, или наоборот — он для компании Луду. Пока не пришел я. Вот так. Думаю, однажды сюда поднимутся бригады из Пакистана и примутся резать… Однако забавно, что механизмы здесь работают; по крайней мере, иногда. Слышал я одну байку, она меня сюда и привела. Дело в том, что Тессье-Эшпулы намертво вымели сердечники, прежде чем бросить….
— Но ты думаешь, они еще исправны?
— Господи, да. Так же как и Луд, если, конечно, можно называть это исправностью. Что, по-вашему, представляет собой этот ваш шкатулочник?
— Ты что-нибудь знаешь о "Маас Биолабс"?
— "Мосс" что?
— "Маас". Они делают биочипы…
— А, эти. Ну это, пожалуй, все, что я о них знаю…
— Лудгейт о нем говорит?
— Может, и говорит. Не могу сказать, что я его внимательно слушаю. Луд много чего болтает…
Ховер полз по улицам, обрамленным ржавеющими складами мертвых машин, кранами мусорщиков и черными вышками плавилен. Тернер держался задворок, пробираясь в западный сектор Муравейника, и со временем завел ховер в узкий кирпичный каньон — бронированные борта, задевая за стены, высекали искры — и вогнал его прямо в стену покрытого сажей прессованного мусора. Оползень отбросов почти покрыл машину, и Тернер отпустил управление, глядя, как из стороны в сторону раскачивается пенопластовая игральная кость. Последние двенадцать кварталов стрелка индикатора горючего колебалась на нуле.
— Что там произошло? — спросила Энджи. Ее щеки в свечении приборной доски были зелеными.
— Я сбил вертолет. В общем — случайно. Нам повезло.
— Нет, я имею в виду после того. Я была… Я видела сон.
— Что тебе снилось?
— Большие штуки, они двигались…
— У тебя было что-то вроде припадка.
— Я больна? Ты думаешь, я больна? Почему компания хотела убить меня?
— Нет, я не думаю, что ты больна.
Она развязала пристежные ремни и, перебравшись через спинку сиденья, забилась под турбину, где они спали прошлой ночью.
— Мне снился дурной сон…
Ее начинала бить дрожь. Тернер выбрался из своей упряжи, чтобы подойти к девочке. Прижав ее голову к груди, он стал поглаживать ее волосы, расправил их, убрал за уши, чувствуя под рукой хрупкие кости черепа. В зеленоватом свете ее лицо казалось каким-то неведомым существом, вытащенным на берег из моря сна и брошенным у кромки прибоя. Молния черного свитера наполовину расстегнулась, и он провел пальцем по хрупкой ключице. Кожа была прохладной и влажной от пота. Энджи крепче прижалась к нему.
Закрыв глаза, он увидел свое тело на расчерченной солнцем кровати под медлительным вентилятором с лопастями из твердой коричневой древесины. Его тело дергалось, содрогалось, как ампутированный член; голова Элиссон была запрокинута назад, рот открыт, губы разошлись, обнажая зубы.
Энджи вжалась лбом в ямку у него на шее. Потом она вдруг оцепенела и со стоном откачнулась назад.
— Наемный человек, — произнес голос. Тернер вдруг вновь очутился на сиденье водителя, ствол "смит-и-вессона" отразил единую линию зеленого свечения приборов, в подсвеченном "глазу" прицела — левый зрачок Энджи.
— Нет, — сказал голос.
Тернер опустил пистолет.
— Ты вернулся.
— Нет. С тобой говорил Легба. Я — Самеди.
— Суббота?
— Барон Суббота, наемный человек. Однажды ты встретил меня на горном склоне. Кровь покрывала тебя росой. В тот день я вдоволь испил из чаши твоего сердца. — Тело девушки неистово содрогнулось. — Ты хорошо знаешь этот город…
— Да. — Тернер смотрел, как напрягаются и расслабляются мускулы ее лица, сплавляя черты в новую маску…
— Прекрасно. Оставь железного коня здесь, как и собирался. Но следуй станциями на север. В Нью-Йорк. Этой ночью я поведу тебя и лошадь Легбы, и ты убьешь во имя мое…
— Убью кого?
— Того, кого ты мечтаешь убить, наемный человек.
Энджи слабо застонала, ее передернуло, она начала всхлипывать.
— Все в порядке, — сказал Тернер. — Мы на полпути домой.
Бессмысленные слова, подумал он, когда помогал Энджи выбраться из ховера; у них вообще нет никакого дома. Он нашел в кармане парки коробку с зарядами и заменил тот, которым расстрелял "хонду". Порывшись в багажнике, нашел там ящик с инструментами, выбрал заляпанную краской опасную бритву и срезал с подола парки укрепляющую прокладку. Из разреза тут же взметнулись миллионы микротрубок полиизоляции. Ободрав подкладку, Тернер убрал "смит-и-вессон" в кобуру и застегнул портупею, поверх нее надел парку. Та повисла вокруг него складками, как большой, не по росту, плащ, и даже не оттопыривалась в том месте, где был спрятан массивный пистолет.
— Зачем ты это сделал? — спросила Энджи, проводя по губам тыльной стороной ладони.
— Потому что на улице жарко, а мне надо спрятать пушку. — Он сунул набитый потрепанными новыми иенами "зиплок" в карман парки.
— Пойдем, — сказал он, — нам еще нужно успеть на поезд…
Сконденсировавшаяся влага мерно капала с купола Джорджтауна, возведенного сорок лет спустя после того, как объединенные федералисты удрали за нижние границы Маклина. Вашингтон остался городом южан, всегда им был, и если ехать, меняя поезда, от станции к станции, чувствовалось, как изменяется тональность Муравейника. Деревья в Дистрикте были зелеными и пышными. Их листва глянцем затеняла дуговые фонари, когда Тернер и Анджела Митчелл пробирались разрушенными переулками к Дюпон-Серкл и станции "трубы". В круге гремели барабаны, кто-то поджег шутиху в гигантском мраморном кубке в центре площади. Безмолвные фигуры сидели возле расстеленных на мостовой одеял, на которых раскинулся сюрреалистический ассортимент мелочной торговли: отсыревший картон конвертов черных пластиковых аудиодисков, рядом — потертые протезы на батарейках с хвостами примитивных нейроадапторов, пыльный аквариум, полный продолговатых собачьих медалей, перетянутые резинками стопки поблекших почтовых открыток, деше!
вые индийские троды, все еще запаянные в пластик, разношерстные наборы солонок и перечниц, клюшка для гольфа с кожаной ручкой, швейцарские армейские ножи с отсутствующими лезвиями, погнутая мусорная корзинка с литографией портрета президента, имя которого Тернер почти что вспомнил (Картер? Гросвенор?), расплывчатые голограммы Монумента…
В тени возле входа на станцию Тернер вполголоса поторговался с мальчишкой-китайцем в белых джинсах, обменяв самую меньшую из рудиных банкнот на девять алюминиевых жетонов с вычурным штампом "СОБА-Транзит".
Два жетона открыли им вход на станцию. Три — канули в автоматы ради плохого кофе и черствых пирожков. Оставшиеся четыре понесли их на север. Поезд беззвучно заскользил на своей магнитной подушке. Обняв девочку, Тернер откинулся на спинку сиденья, сделав вид, что дремлет, в действительности он смотрел на их отражения в противоположном стекле: высокий мужчина, небритый, затравленного вида, сгорбился, будто признавая поражение, рядом с ним свернулась девушка с запавшими глазами. С тех пор, как они вышли из тупика, где он бросил ховер, она не произнесла ни слова.
Во второй раз за последний час Тернер задумался: не позвонить ли агенту. Если необходимо кому-то доверять, гласило правило, доверяй своему агенту. Но Конрой сказал, что нанял Оукея и остальных через агента Тернера, и это обстоятельство вызывало у Тернера сомнения. Где сегодня ночью Конрой? Тернер, в сущности, был уверен, что именно Конрой послал за ними Оукея с лазером. Решилась бы "Хосака" расстрелять полигон в Аризоне из электромагнитной пушки, чтобы стереть улики провалившейся попытки извлечения? И если да, то зачем приказывать Уэббер уничтожить своих же медиков, их нейрохирургический бокс и деку "Маас-Неотек"? И, опять-таки, есть еще и "Маас"… Правда ли, что "Маас" убил Митчелла? Есть ли причина считать, что Митчелл действительно мертв? Да, подумал он, когда рядом в своем беспокойном сне шевельнулась девушка, есть: Энджи. Митчелл боялся, что они ее убьют. Он организовал свой переход в стан врага только ради того, чтобы вытащить дочь из городка, переправить ее в "Хосаку",!
не планируя собственное бегство. Или, во всяком случае, это была версия Энджи.
Тернер закрыл глаза, отключив отражение в стекле. Что-то шевельнулось — глубоко в наносах архивной памяти на Митчелла. Стыд. Он никак не мог до этого дотянуться… Внезапно Тернер открыл глаза. Что она там говорила на кухне у Руди? Что отец вложил эту штуку ей в голову, потому что она была недостаточно умной? Осторожно, чтобы не разбудить девочку, он просунул руку в боковой карман штанов и за шнурок вытянул черный нейлоновый конверт Конроя. Оторвал липучку, вытряхнул на раскрытую ладонь раздутый асимметричный биософт. Машинные сны. Вращается побережье. Слишком быстро, слишком чуждо, чтобы ухватить. Но если ищешь что-то, что-то конкретное, то должен суметь это вытащить…