Уильям Гибсон – Мона Лиза Овердрайв (страница 26)
И вот теперь, в спальне дома в Малибу, Энджи вспомнила эти истории о том, «Когда Всё Изменилось», понимая, что какая-то часть её сознания мучительно пытается найти место стариковским байкам и воспоминаниям в коллаже из обрывков её собственной жизни и истории семейства Тессье-Эшпулов.
3-Джейн была нитью накаливания, Тессье-Эшпулы – слоем нагара. Дата её рождения была официально зарегистрирована тем же днём, что и рождение девятнадцати её клонированных братьев и сестёр-близнецов. «Расследование» Беккера стало ещё более нервозным, когда 3-Джейн была выношена в чреве очередной суррогатной матери и вышла на свет посредством кесарева сечения в хирургическом отсеке «Блуждающего огонька». Критики соглашались: 3-Джейн явилась для Беккера чем-то вроде спускового крючка. С рождением 3-Джейн фокус документального фильма незаметно сместился, являя новое усиление напряжённости, прогрессию одержимости – как бы некое чувство греха, что отмечал не один критик.
3-Джейн стала центром внимания, капризной жилкой золота в гранитном массиве семьи. «Нет, – подумала Энджи, – серебра, тусклого и сумасбродного». Изучая снимок 3-Джейн и двух её сестёр, сделанный китайским туристом у озера возле какого-то отеля во Фрисайде, Беккер неизменно возвращается к глазам 3-Джейн, рассматривает выемку ключицы, хрупкие запястья. Физически сёстры совершенно идентичны, и всё же нечто выделяет 3-Джейн. И попытка Беккера докопаться до природы этой особенности превращается в основной посыл всего фильма.
По мере того как расширяется архипелаг, Фрисайд процветает. Банковский узел, публичный дом, гавань данных, нейтральная территория для воюющих корпораций – веретено начинает играть всё более сложную роль в истории высокой орбиты; тем временем владельцы «Тессье-Эшпул СА» скрываются ещё за одну стену, на этот раз – дочерних корпораций. Имя Мари-Франс ненадолго всплывает в связи с разбирательством в женевском патентном суде по поводу определённых достижений в области создания искусственного интеллекта. Впервые и только на короткое время достоянием общественности становится информация о массированных вложениях Тессье-Эшпулов в исследования в этом направлении. И вновь семейство проявляет свою своеобразную способность исчезать из виду, вступая в ещё один период забвения, тот, что окончится лишь со смертью Мари-Франс.
Постоянно будут ходить слухи об убийстве, но любая попытка расследования натолкнётся на богатство и изолированность клана, на сложное переплетение их финансовых и политических связей.
Вторично просматривая фильм Беккера, Энджи уже знала личность убийцы Мари-Франс Тессье.
На рассвете, не зажигая на кухне свет, она приготовила себе кофе и села смотреть на бледную линию прибоя.
– Континьюити.
– Здравствуй, Энджи.
– Ты знаешь, как связаться с Гансом Беккером?
– У меня есть номер телефона его агента в Париже.
– Беккер что-нибудь снял после «Антарктики»?
– Насколько мне известно, ничего.
– А как давно это было?
– Пять лет назад.
– Спасибо.
– Пожалуйста, Энджи.
– До свидания.
– До свидания, Энджи.
Уж не считал ли Ганс Беккер, что 3-Джейн повинна в смерти Эшпула? Казалось, он каким-то окольным путём внушал эту мысль.
– Континьюити.
– Здравствуй, Энджи.
– Фольклор компьютерных жокеев, Континьюити. Что ты об этом знаешь?
Интересно, что подумает Свифт, спросила она себя.
– Что бы тебе хотелось знать, Энджи?
– «Когда Всё Изменилось»…
– Архетип мифа встречается обычно в одной из двух версий. Одна версия предполагает, что матрица киберпространства населена – или, скорее, посещаема – некими существами, чьи характеристики соответствуют первичному архетипу «скрытого народа». Другая основана на предположении о вездесущности, всесильности и непостижимости самой матрицы.
– То есть, что матрица есть Бог?
– Можно сказать и так, хотя в рамках архетипа точнее было бы говорить о том, что у матрицы есть Бог, поскольку вездесущность и всесильность этого существа ограничивается матрицей.
– Если у него есть ограничения, он не всесилен.
– Вот именно. Обрати внимание на то, что архетип не наделяет его бессмертием, что обычно присуще религиозным системам, основанным на вере в высшее существо, – по крайней мере, в рамках именно вашей культуры. Киберпространство существует – если, конечно, можно употребить слово «существует» – лишь благодаря деятельности людей.
– Как ты.
– Да.
Энджи вернулась в гостиную, где в сером рассветном свете очертания кресел эпохи Людовика XVI стали чем-то похожи на скелеты: их изогнутые ножки напоминали позолоченные кости.
– Если бы подобное существо имелось в действительности, – спросила она, – ты был бы его частью, так?
– Да.
– И ты знал бы об этом?
– Не обязательно.
– Ты знаешь?
– Нет.
– Ты исключаешь такую возможность?
– Нет.
– Тебе не кажется, что это довольно странный разговор, Континьюити?
Её щёки были мокрыми от слёз, хотя она и не заметила, когда они начали течь.
– Нет.
– Как вписываются истории о… – Она помедлила, едва не сказав слово «лоа». – О существах в матрице… как они уживаются с представлением об этом сверхсуществе?
– Никак. И то и другое – лишь версии события, известного как «Когда Всё Изменилось». И та и другая версии очень недавнего происхождения.
– Точнее?
– Приблизительно пятнадцать лет.
Глава 17
Сваливаем!
Девочка проснулась, почувствовав, что рот ей зажимает холодная ладонь Салли. Другая рука жестом призывала к молчанию.
Горели мелкие лампочки, встроенные в зеркало с золотыми искорками. Одна из её сумок была открыта и стояла в ногах гигантской кровати, рядом с ней – аккуратная стопка одежды.
Салли прикоснулась указательным пальцем к плотно сжатым губам, потом жестом указала на одежду и чемодан.
Кумико выскользнула из-под пухового одеяла и, спасаясь от холода, натянула свитер. Снова взглянув на Салли, она заколебалась, не заговорить ли ей вслух. «Что бы это ни было, – подумала она, – достаточно одного слова, чтобы появился Петал». Салли была одета так же, как в последний раз, когда Кумико её видела: дублёнка с барашковым воротником, под подбородком завязан клетчатый шарф. Она повторила жест: собирай вещи.
Быстро одевшись, Кумико начала складывать вещи в саквояж. Салли беспокойно, но и бесшумно ходила по комнате, открывала и закрывала ящик за ящиком. Отыскав паспорт Кумико, чёрную пластиковую табличку на нейлоновом шнурке с рельефной золотой хризантемой, она повесила её на шею девочке. Потом скрылась в фанерной каморке, чтобы появиться с замшевым несессером в руках с туалетными принадлежностями Кумико.
Когда Кумико застёгивала саквояж, зазвонил золочёный антикварный телефон.
Салли проигнорировала звонок, взяла с постели чемодан, открыла дверь и, схватив Кумико за руку, потянула её в тёмный холл. Отпустив её руку, Салли прикрыла за ними дверь, заглушив телефон и оставив их в полной темноте. Кумико позволила провести себя к лифту – его она узнала по запаху масла и полироля, позвякиванию металлической решётчатой двери.
Лифт пошёл вниз.
В ярко освещённой прихожей их ждал Петал, закутанный в необъятных размеров выцветший шерстяной халат. На Петале были всё те же рваные шлёпанцы, выглядывающие из-под халата ноги казались неестественно белыми. В руках у него был пистолет – тупорылое оружие отблёскивало тускло-чёрным.
– Чёрт побери, – увидев их, мягко проговорил он, – это ещё что такое?
– Она поедет со мной, – бросила Салли.
– Это, – медленно произнёс англичанин, – совершенно невозможно.
– Куми, – Салли легонько подтолкнула девочку в спину, выпроваживая её из лифта, – нас ждёт машина.
– Ты не можешь так поступить, – сказал Петал. Но Кумико почувствовала, что он растерян.
– Тогда пристрели меня, мать твою.