Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 8 (страница 81)
— Вы привезли кото-то из форта. Может быть, это Теодуль. Я узнаю его. Дайте мне на него посмотреть.
— Говорю, уходи! — сказал Взломщик. — Мы заняты.
И тут не Взломщик, хотя он был главарем, а один из остальных вдруг резко, негромко выпалил:
— Постойте.
Однако в следующий миг та же самая мысль, казалось, осенила и всех остальных, гроб уже стоял одним концом на полу вагона, четверо держались за другой конец, собираясь втолкнуть его полностью, все замерли и обернулись, а тот солдат продолжал:
— Утром вы что-то говорили о проданной ферме.
— О моей ферме? — сказала женщина.
— О деньгах! — сказал другой так же негромко.
— Да! Да! — Старуха полезла под шаль и достала сумку величиной почти с саквояж сержанта. Тут инициативу перехватил Взломщик.
— Погодите, — бросил он и обратился к старухе: — Если мы покажем его, купите нам две бутылки коньяка?
— Три, — сказал третий.
— И авансом, — сказал четвертый. — Она все равно ничего там не сможет определить:
— Смогу! — сказала она. — Я узнаю! Дайте только взглянуть.
— Ладно, — сказал Взломщик. — Несите две бутылки коньяка и глядите себе. Быстрей, пока не вернулся сержант.
— Да, да, — сказала она, повернулась и побежала по перрону напряженно и неуклюже, прижимая к груди сумку.
— Порядок, — сказал Взломщик. — Суйте его в вагон. И кто-нибудь сбегайте, принесите молоток с грузовика.
На их счастье, крышку было приказано не заколачивать, а лишь временно закрепить (очевидно, по прибытии в Париж тело должны были переложить в другой гроб, более изящный или хотя бы соответствующий назначению), чтобы гвозди можно было вытащить без труда. Они вытащили их, сняли крышку и отпрянули от запаха, взвившегося почти зримо, словно легкий дымок, последнего, легкого, прощального дуновения тлена и смерти, словно труп берег его до этой или подобной минуты с ликующим, дьявольским злорадством маленького мальчишки. Потом вернулась старуха с двумя прижатыми к груди бутылками, по-прежнему бегом или по крайней мере трусцой, теперь она тяжело дышала и тряслась, словно совсем выбилась из сил, потому что, подбежав к двери, не могла взобраться на подножку, пока двое солдат не спрыгнули вниз и не подняли ее в вагон. Третий взял у нее бутылки, но, казалось, она даже не заметила этого. Секунду или две она словно бы не видела гроба. Потом увидела, опустилась, почти упала на колени у изголовья и откинула брезент с того, что некогда было лицом. Они тот, кто это говорил, — были правы: она не могла ничего определить по лицу, потому что в гробу находился уже не человек. Потом они поняли, что старуха и не смотрит на него, просто стоит на коленях, одной рукой касаясь остатков лица, а другой поглаживая остатки волос. Она сказала:
— Да. Да. Это Теодуль. Это мой сын.
Внезапно она поднялась, на сей раз энергично, и оглядела их, не отходя от гроба, взгляд ее быстро перебегал с одного лица на другое, пока не остановился на Взломщике, голос ее был спокойным и сильным:
— Я должна его забрать.
— Вы собирались только посмотреть, — сказал Взломщик.
— Это мой сын. Он должен вернуться домой. У меня есть деньги. Я куплю вам сто бутылок коньяка. Или возьмите наличными.
— Сколько дадите? — спросил Взломщик.
Старуха без колебаний протянула ему закрытую сумку.
— Сосчитайте сами.
— А как вы заберете эт… его? Не понесете же на руках.
— У меня есть телега с лошадью. Она стоит за станцией с тех пор, как мы вчера прослышали, зачем вы едете.
— Как прослышали? — спросил Взломщик — Это же секретное дело.
— Не все ли равно? — ответила она с легким раздражением. — Считайте деньги.
Но Взломщик не стал открывать сумку. Он повернулся к Морашу.
— Иди с ней и подгони телегу. Поставишь у окна с той стороны. И поживей. Ландри может явиться в любую минуту.
Все было сделано быстро. Открыли окно; почти тут же Мораш подогнал телегу, грузная крестьянская лошадь ошалело неслась тяжелым галопом. Мораш резко остановил ее; ему подали из окна обернутое брезентом тело. Он бросил вожжи сидевшей рядом старухе, вскочил на сиденье; взял тело, уложил в телегу и спрыгнул на землю; в тот же миг Взломщик бросил сумку из окна на дно телеги.
— Поезжайте, — сказал Мораш старухе. — С глаз долой. Побыстрее.
Она уехала. Мораш поднялся в вагон.
— Сколько там? — спросил он у Взломщика.
— Я взял сто франков, — ответил Взломщик.
—
— Да, — ответил Взломщик. — И завтра меня будет мучить совесть, что взял так много. Зато выйдет по бутылке на каждого.
Он протянул деньги тому, кто говорил последним.
— Сбегай принеси. — Потом обратился к остальным: — Закройте гроб. Или ждете, чтобы пришел Ландри и помог вам?
Они положили крышку на место и воткнули гвозди в старые отверстия. Абсолютный минимум рассудительности заставил бы их или по крайней мере надоумил положить в гроб какой-нибудь, все равно какой, груз, но им было плевать на рассудительность. Вернулся ганимед, держа у груди ветхую корзину; ее выхватили у него, прежде чем он успел влезть в вагон, владелец штопора стал торопливо откупоривать подаваемые бутылки.
— Корзину он просил вернуть, — сказал ганимед.
— Ну так отнеси, — ответил Взломщик, и больше никто к этому не возвращался; солдаты хватали бутылки, едва из них была вынута пробка, и вернувшийся через час сержант был потрясен — не разгневан: потрясен до глубины души, Но тут уж он был бессилен, потому что теперь они были поистине в коматозном состоянии, валялись и храпели в смеси соломы, мочи, блевотины, пролитого коньяка и пустых бутылок, неуязвимые и свободные в этом забвении; к вечеру паровоз подцепил вагон, отвез его в Сен-Мишель и поставил на путь по другую сторону станции: проснулись они лишь благодаря яркому желтому свету, льющемуся в окна, и стуку молотков по крыше, потревожившим Взломщика.
Голова у него раскалывалась, он стиснул ее ладонями и поспешил зажмурить глаза от невыносимого света, ему казалось, что такого яркого восхода никогда не бывало. Свет очень походил на электрический; он не представлял, как может пошевелиться в нем, чтобы встать, и, даже уже будучи на ногах, пошатываясь, пока не собрался с силами, он не представлял, как совершил этот подвиг, потом, опершись рукой о стену, стал пинками приводить одного за другим в чувство или по крайней мере в сознание.
— Вставайте, — сказал он. — Вставайте. Нужно убираться отсюда.
— Где мы? — спросил один.
— В Париже, — ответил Взломщик. — Уже завтра.
— О господи, — раздался чей-то голос.
Потому что пробудились уже все и к ним вернулась даже не память, потому что и в коматозном состоянии они ничего не забывали, а ощущение опасности, словно к лунатикам, проснувшимся на оконном карнизе сорокового этажа. Они уже протрезвели. У них даже не было времени отлежаться.
— Да, господи, — произнес тот же голос.
Они поднялись, дрожа и пошатываясь на нетвердых ногах, кое-как вышли наружу и столпились, щурясь от яркого света, пока не привыкли к нему. К тому же свет был электрическим, еще стояла (нынешняя или завтрашняя, они не знали, и пока что им было все равно) ночь; два прожектора из тех, какие были во время войны у зенитчиков, освещали вагон, в их лучах люди на лестницах обивали черным крепом свесы вагонной крыши. Это был не Париж.
— Мы еще в Вердене, — сказал второй.
— Значит, станцию перенесли на другую сторону путей, — сказал Взломщик.
— Все-таки это не Париж, — сказал третий. — Выпить бы…
— Нет, — сказал Взломщик. — Получишь кофе и чего-нибудь пожевать. — Он повернулся к ганимеду. — Сколько денег осталось?
— Я отдал их тебе, — сказал ганимед.
— Черт возьми, — сказал Взломщик, протягивая руку. — Выкладывай.
Ганимед выудил из кармана несколько монет и скомканных бумажек. Взломщик взял их и быстро сосчитал.
— Может, и хватит, — сказал он. — Пошли. Напротив станции находилось небольшое бистро. Он повел их туда — там была маленькая оцинкованная стойка, у которой стоял человек в крестьянской вельветовой куртке, и было два столика, за которыми остальные посетители в грубой крестьянской или рабочей одежде сидели со стаканами кофе или вина, играя в домино; все они обернулись, когда Взломщик вошел со своей компанией и повел ее к стойке, где громадная женщина в черном спросила:
— Messieurs?[33]
— Кофе, мадам, и хлеба, если он у вас есть, — ответил Взломщик.
— На кой мне кофе? — сказал третий. — Я выпить хочу.
— Не волнуйся, — сказал Взломщик негромким, яростным голосом, даже чуть понизив его. — Побудь здесь, пока кто-нибудь не придет и не поднимет этот ящик или даже откроет его. Я слышал, что перед подъемом по лесенке всегда дают выпить.
— Может, удастся найти другой… — начал четвертый.
— Замолчи, — сказал Взломщик. — Пей кофе. Мне надо подумать.