Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 8 (страница 74)

— Они у тебя уже робеют.

— Не волнуйся, — сказал Бухвальд. — Черный в этом не виноват, робость у него — это, так сказать, привычка, или обычай, или традиция. А другой пока и не знает, что такое робость.

— Ладно, — сказал старшина. — Это твои люди. Готовы?

— Постой, — сказал Бухвальд. Он даже не обернулся к столу, где стояли те двое, глядя на него и на старшину. — Что тут происходит?

— Я думал, вам сказали… У них с ним загвоздка. Он должен быть убит спереди, ради него же самого, не говоря о других. Но, видно, они не могут заставить его повернуться лицом. А он должен быть убит спереди, немецкой пулей — ясно? Понял теперь? Он был убит в понедельник утром, во время той атаки; ему отдадут все почести; в то утро ему там нечего было делать — генерал-майор, он до конца мог оставаться позади и приговаривать «задайте им, ребята». Но нет. Он вышел вперед и повел всех к победе во имя Франции, отечества. Ему даже повесят еще один орден, только он его не увидит.

— А чего он артачится? — спросил Бухвальд. — Он ведь знает, что его песенка спета, не так ли?

— Само собой, — сказал старшина. — Он знает, что ему конец. Вопрос не в этом. Со смертью он смирился. Только не дает сделать это как нужно клянется, что вынудит застрелить себя не спереди, а сзади, словно какой-нибудь старший сержант или младший лейтенант, считающий себя слишком смелым, чтобы бояться, и слишком крепким, чтобы получить рану. Понимаешь, показать всему миру, что это не враги, а свои.

— Неужели нельзя было подержать его?

— Нет, — сказал старшина. — Нельзя держать французского генерал-майора и стрелять ему в лицо.

— Тогда как же нам быть? — спросил Бухвальд.

Старшина поглядел на него.

— А… — сказал Бухвальд. — Кажется, понял. Нельзя французским солдатам. Может, в следующий раз это будет американский генерал, и трое лягушатников совершат путешествие в Нью-Йорк.

— Да, — сказал старшина. — Только бы дали мне выбрать этого генерала. Ну, готовы?

— Да, — ответил Бухвальд, но с места не двинулся. — Но все же, почему мы? Раз это французский генерал, почему этого не сделали сами французы? Почему мы?

— Может, потому, что американский пехотинец — единственная тварь, какую можно купить поездкой в Париж, — сказал старшина. — Идем.

Но Бухвальд снова не двинулся с места; взгляд его светлых, суровых глаз был задумчив и спокоен.

— Идем, — сказал он. — Ты первый.

— Если хочешь отказаться, почему не отказался до выезда из Блуа? — спросил старшина.

Бухвальд непристойно выругался.

— Веди, — сказал он. — Пора кончать.

— Верно, — сказал старшина. — Они все распределили. Французам придется расстрелять тот полк, потому что он французский. В среду пришлось везти сюда немецкого генерала, объяснять, почему они собираются расстреливать французский полк, и это досталось англичанам. Теперь им нужно застрелить французского генерала, чтобы объяснить, зачем привозили сюда немецкого, и это досталось нам. Может, они тянули жребий. Ну, все?

— Да, — внезапно охрипшим голосом сказал Бухвальд и выругался. — Да. Давай кончать с этим.

— Постойте! — сказал айовец. — Нет! Я…

— Не забудь свою карту, — сказал Бухвальд. — Мы сюда не вернемся.

— Не забуду, — сказал айовец. — Что, по-твоему, я все время держу в руках?

— Отлично, — сказал Бухвальд. — Когда тебя отправят в тюрьму за неподчинение, пометь на ней и Ливенуорт[26].

Они вышли в коридор. Он был пустым, под потолком горело несколько тусклых лампочек. Других признаков жизни не было видно, и внезапно им показалось, что и не будет, пока они не выйдут оттуда. Узкий коридор не уходил вглубь, ступенек в нем больше не было. Казалось, это земля, в которой он пролегал, опустилась, словно кабина лифта, оставив его в целости, безжизненным и беззвучным, не считая топота их сапог; побеленный камень потел, держа на себе чудовищную тяжесть спрессованной истории, напластований прежних традиций, придавленных сверху отелем — монархии, революции, империи и республики, герцога, фермера-генерала и санкюлота, трибунала и гильотины, свободы, равенства, братства и смерти и народа, Народа, который всегда выстаивает и побеждает; компания, группа, теперь тесно скученная, шла быстро, потом айовец закричал снова:

— Нет, нет! Я…

Бухвальд остановился, вынудив остановиться всех, повернулся и негромко, яростно бросил ему:

— Пошел отсюда.

— Что? — крикнул айовец. — Не могу! Куда мне идти?

— Идем, — сказал старшина.

Они пошли дальше. Подошли к двери. Она была заперта. Старшина отпер ее.

— Докладывать нужно? — спросил Бухвальд.

— Мне — нет, можешь даже взять этот пистолет себе на память. Машина будет ждать вас, — и собрался закрыть дверь, но Бухвальд торопливо заглянул в комнату, повернулся, прижал дверь ногой и снова заговорил спокойным, хриплым яростным, сдержанным голосом:

— Черт возьми, эти сучьи дети не могут прислать ему священника?

— Пытаются, — сказал старшина. — Кого-то послали за священником в лагерь два часа назад, и он еще не вернулся. Видимо, не может его найти.

— Значит, придется ждать его, — сказал Бухвальд с той же спокойной, невыносимой яростью.

— Кто тебе сказал? — возразил старшина. — Убери ногу.

Бухвальд убрал ногу, дверь за ними закрылась, лязгнул замок, все трое остались в густо побеленной камере, комнатке с электрической лампочкой без абажура, трехногой табуреткой, какими пользуются для дойки коров, и французским генералом. То есть у этого человека было французское лицо, и, судя по его выражению и взгляду, он давно привык к высокому чину и вполне мог быть генералом, к тому же у него были погоны, полная грудь орденских планок, широкий ремень и кожаные краги, однако держалось все это на простом солдатском мундире и брюках, очевидно, изношенных каким-нибудь кавалеристом-сержантом; резко встав на ноги, он стоял прямо и неподвижно, словно бы окруженный расходящимся ореолом этого движения.

— Смирно! — резко приказал он по-французски.

— Что? — спросил Бухвальд у стоящего рядом негра. — Что он сказал?

— Откуда я знаю, черт возьми? — ответил негр. — Быстрее! — сказал он, тяжело дыша. — Этот айовский щенок… Займись им.

— Ладно, — сказал Бухвальд, поворачиваясь. — Тогда держи лягушатника, и шагнул к айовцу.

— Нет, нет! — крикнул айовец. — Я не хочу…

Бухвальд мастерски ударил его; удара даже не было заметно, пока айовец не отлетел к стене и не сполз на пол. Бухвальд повернулся снова и увидел, как негр схватил французского генерала; когда Бухвальд спустил предохранитель, генерал резко повернулся лицом к стене, бросив через плечо по-французски:

— Стреляй, сучье отродье. Я не повернусь.

— Разверни его, — сказал Бухвальд.

— Поставь предохранитель на место! Хочешь застрелить и меня? Иди сюда. Тут нужны двое.

Бухвальд вернул предохранитель на место, но не выпускал пистолета из руки, пока они втроем боролись, или вдвоем оттаскивали французского генерала от стены, чтобы развернуть его.

— Нужно оглушить его, — выдохнул негр.

— Черт возьми, как оглушить уже мертвого? — выдохнул Бухвальд.

— Бей, — выдохнул негр. — Только слегка. Быстрее. Бухвальд ударил, стараясь рассчитать удар, и не оплошал: тело стало оседать, негр подхватил его, но оно не было бесчувственным, открытые глаза глядели снизу вверх на Бухвальда, потом стали следить за пистолетом; когда Бухвальд поднял его и снова опустил предохранитель, в них не было ни страха, ни даже отчаяния, их твердый взгляд был насторожен и решителен, до того насторожен, что, видимо, уловил, как палец Бухвальда начал сгибаться; и в миг выстрела яростный рывок внезапно повернул не только лицо, но и все тело, поэтому, когда труп упал на пол, круглое отверстие оказалось за самым ухом. Бухвальд и негр стояли над ним, тяжело дыша, теплый ствол пистолета касался ноги Бухвальда.

— Сукин сын, — сказал Бухвальд негру. — Что же ты не держал его?

— Он вырвался! — выдохнул негр.

— Какое там, — сказал Бухвальд. — Ты его не держал.

— Сам ты сукин сын! — выдохнул негр. — Я бы его держал, а пуля прошла бы насквозь и угодила в меня?

— Ладно, ладно, — сказал Бухвальд. — Теперь нужно заткнуть эту дырку и стрелять снова.

— Заткнуть? — спросил негр.

— Да, — сказал Бухвальд. — Какой, к черту, будет из тебя гробовщик, если не знаешь, как заделать дырку в теле, когда пуля попала не в то место? Нужен воск. Найди свечу.

— Где ее искать? — сказал негр.

— Выйди в коридор и крикни, — ответил Бухвальд, переложил пистолет в другую руку, достал из кармана ключ и сунул его негру. — Кричи, пока не найдешь какого-нибудь лягушатника. У них должны быть свечи. Должно же быть в этой… стране что-то, чего нам не пришлось везти для них за две тысячи миль.

ПЯТНИЦА, СУББОТА, ВОСКРЕСЕНЬЕ

Опять наступило ясное весеннее утро с пением жаворонков; пестрая форма, оружие, бренчащее снаряжение и, казалось, даже эбеновые лица сенегальцев блестели на солнце, когда их полк, повинуясь загадочным выкрикам сержантов на своем племенном языке, вышел на плац и выстроился по трем сторонам пустого плаца лицом к трем только что вкопанным столбам, симметрично расположенным на краю длинной канавы или рва, за четыре года почти до краев заполненного отбросами войны — жестянками, бутылками, старыми котелками, сапогами, мисками, спутанными мотками ржавой и никчемной проволоки, — земля была вырыта оттуда для железнодорожной насыпи, к которой примыкал плац, сейчас ей предстояло служить мишенным валом для тех пуль, что не попадут ни в дерево, ни в плоть. Сенегальцы встали по стойке «смирно», потом взяли винтовки к ноге и встали вольно, потом небрежно, начался неторопливый, вялый разговор, не беспечный, просто стадный, как у людей, ждущих открытия рыночной площади; бледное, почти невидимое пламя зажигалок то и дело вспыхивало у сигарет среди бормотанья голосов, черные блестящие лица даже не обращались к рабочей команде из белых солдат, те утоптали землю у столбов, потом взяли свои инструменты и ушли беспорядочной толпой, словно косари с луга.