Уильям Фолкнер – Собрание сочинений в 9 тт. Том 8 (страница 123)

Он отказывался давать интервью, встречаться с журналистами. Осенью 1949 года киностудия «Метро-Голдвин-Майер» решила устроить помпезную премьеру фильма «Осквернитель праха» в Оксфорде. Жена и дочь Фолкнера, естественно, были взволнованы предстоящим торжеством, они уже заказали новые туалеты. Но, к их отчаянию, Фолкнер объявил, что не пойдет на премьеру. Тогда Эстелл подключила к заговору двоюродную бабушку Фолкнера, которая жила в Алабаме. Это о ней Фолкнер когда-то пошутил: «Когда она умрет, либо ей, либо Господу Богу придется покинуть небеса, потому что командовать сможет только один из них». Тетя Алабама позвонила Фолкнеру и железным голосом сказала: «Я слишком долго ждала, когда я смогу гордиться тобой. И теперь я хочу быть там, когда ты выйдешь кланяться». Фолкнер понял, что он обречен.

А волна успеха тем не менее продолжает нарастать. В 1950 году Фолкнер получает Золотую медаль имени Хоуэлса Американской академии искусств и литературы. В том же году ему присуждается Нобелевская премия по литературе. В этом же, 1950 году выходит в свет «Собрание рассказов», на следующий год он получает за этот сборник Национальную премию за литературу. Французское правительство награждает Фолкнера орденом Почетного легиона.

Забегая вперед, следует отметить, что за роман «Притча» Фолкнер получил Национальную премию за литературу, потом за этот же роман получил Пулитцеровскую премию. Его приглашают в Японию, где он выступает перед студентами университета Нагано, выступает в качестве «писателя на кафедре» в Виргинском университете в США.

Однако эти успехи не отвлекают Фолкнера от главного дела его жизни — писания книг. Осенью 1950 года он пишет своему издателю Хаасу: «Прошлой ночью, лежа в постели, я неожиданно понял, что мне все наскучило, вероятно, это значит, что вскоре начну работать над чем-нибудь новым».

Этим «чем-нибудь новым» стала пьеса «Реквием по монахине». Спустя семнадцать лет Фолкнер вернулся к замыслу, над которым работал в 1933 году и который тогда отложил, взявшись за роман «Авессалом, Авессалом!».

В течение всех этих лет Фолкнера не оставляла мысль, что многие нравственные и философские проблемы, затронутые им в романе «Святилище», оказались заслонены для читателя сенсационностью сюжета. Его продолжали волновать раздумья о Темпл Дрейк из романа «Святилище». «Я начал думать, что может произойти с этой женщиной в будущем, — рассказывал он, — и тогда мне пришло в голову: а что может получиться из брака, основанного на тщеславии слабого мужчины? Чем это может кончиться? И неожиданно мне эта ситуация представилась драматической и заслуживающей исследования».

В «Святилище» зло представало как явление космическое, существующее вне воли и нравственных убеждений человека, и тем самым как бы снимался вопрос об ответственности человека за содеянное им зло, о степени вины и наказания. Роман «Святилище» оставлял чувство безысходности, в нем не было и тени надежды на нравственное очищение человека, на его способность осознать свою вину и принять на себя моральную ответственность.

Теперь Фолкнер хотел развить и углубить эти проблемы, утвердить в новом произведении веру в то, что человек может вынести все и преодолеть, выйти победителем в борьбе с самим собой.

Так родился замысел соединить в одном сюжете, в едином узле судьбы двух женщин — проститутки негритянки Нэнси и респектабельной замужней дамы Темпл Стивенс, в девичестве Темпл Дрейк.

Во второй картине Фолкнер выводил на сцену и мужа Темпл — Гоуэна Стивенса. Читатель, конечно, помнит этого молодого джентльмена по роману «Святилище». Да, это он тогда увез молоденькую студентку из хорошей семьи, Темпл Дрейк, на автомобильную прогулку, напился, разбил машину, попал вместе с Темпл в усадьбу Старого Француза, где обосновалась банда гангстеров и бутлегеров, струсил и сбежал, бросив Темпл на произвол судьбы. Читатель помнит и то, что произошло потом с Темпл — как ее изнасиловал гангстер Лупоглазый, увез в Мемфис и запер там в публичном доме, где она провела более месяца.

Потом Гоуэн Стивенс решил искупить свою вину и женился на Темпл.

Представляя в авторской ремарке ко второй картине своих героев, Фолкнер ограничился всего несколькими незначительными словами о внешности Темпл, но счел необходимым дать довольно подробную характеристику Гоуэну Стивенсу: «Таких, как он, немало развелось на Юге Соединенных Штатов между двумя мировыми войнами; единственные сыновья богатых родителей, эти люди с детства пользовались всяческими благами, в студенческие годы жили с комфортом в меблированных квартирах или отелях больших городов, учились в лучших университетах юга и востока страны, состояли членами самых модных спортивных

клубов. Затем обзавелись семьями, без особых хлопот занимали видные посты в деловом мире и прилично справлялись со своими обязанностями в сфере финансов, валютных и биржевых операций».

Однако, в отличие от своей жены Темпл, Гоуэн способен психологически связать гибель своего ребенка со своим прошлым, он готов воспринять это несчастье как возмездие за то, что он совершил восемь лет назад. «Ведь как обстояло дело? — говорит он адвокату Гэвину, который защищал в суде негритянку Нэнси. — Я впутался помимо воли в неприятную историю. Мне пришлось расплатиться, но по сходной цене. У меня было двое детей, а в уплату взяли только одного. Один мертвый ребенок и одна публично повешенная негритянка — вот и все, чем мне пришлось заплатить за освобождение». Он имеет в виду освобождение от прошлого, но Гэвин, чья задача заключается в том, чтобы Гоуэн понял масштаб своей ответственности за случившееся, объясняет ему, что нет такого понятия, как освобождение от прошлого, ибо прошлое и настоящее неразделимы в совести человека.

Что же касается Темпл, то она не хочет признать свою ответственность за то, что произошло. Ей хочется думать, что все люди «воняют», все испорчены, а если она сможет в это поверить, то у нее есть оправдание, что она сама испорчена. И когда Гэвин предлагает ей единственную альтернативу — идти в тот же вечер к губернатору и рассказать ему, Темпл спрашивает его — зачем? «Я вам уже сказал, — отвечает Гэвин. — Во имя правды». И тогда Темпл удивленно говорит: «Ах, какие пустяки! Сказать правду только для того, чтобы она была сказана, отчетливо, громким голосом, тем количеством слов, которые для этого потребуются? Только для того, чтобы она была сказана и услышана? Чтобы кто-то, неважно кто, ее услышал?» Но она понимает, чего добивается от нее Гэвин: «Зачем вы темните? Почему не сказать прямо, что это для блага моей души… Если она у меня есть».

Противостоит Темпл негритянка Нэнси, убившая ее дочку. «Она негритянка, — писал Фолкнер, — известная в городе пьяница и наркоманка, проститутка, которая уже бывала в тюрьме, у нее вечно были неприятности. Некоторое время назад она, казалось, исправилась и получила место няни в известной в городе молодой семье. Потом она однажды без всякой видимой причины убила ребенка. И теперь она даже не выказывает раскаяния. Она лишает адвоката всякой возможности спасти ее».

Нэнси нарушила закон, за что суд в Джефферсоне приговорил ее к смертной казни. Но Нэнси задолго до того, как она предстала перед судом, определила свою ответственность и смирилась с последствиями своего поступка. Что же касается Темпл, то она невиновна перед судом и законом, и никто, кроме нее самой, не может определить ее вину. Только она сама, ее собственная совесть.

По мере того как продвигалась работа над «Реквиемом по монахине», Фолкнер все явственнее ощущал, что драматургическая форма, избранная им, плохо ему поддается. Он писал Роберту Хаасу: «Закончил два акта моей пьесы. Больше, чем когда бы то ни было раньше, начинаю понимать, что не могу написать пьесу. Может быть, ее перепишет кто-нибудь, кто умеет это делать. А сейчас это получается роман. Может быть, мы издадим это сначала в виде книги».

В другом письме он опять возвращается к этому вопросу: «Мой вариант в завершенном виде будет представлять собой историю, рассказанную в семи драматических сценах внутри романа… Мой вариант напечатаем в виде книги, для меня это будет интересным экспериментом в смысле формы».

Все лето Фолкнер трудился над этой книгой. В конце июня он информировал Хааса: «Я закончил первый вариант истории пьесы и сейчас пишу три вступительные главы, которые соединят воедино все три акта». Впоследствии, отвечая на вопрос, откуда возникла столь необычная форма повествования, он говорил: «История этих людей укладывалась в жесткий, простой диалог. Остальное — я не знаю, как назвать эти интермедии, предисловия, преамбулы, — было необходимо, чтобы создать эффект контрапункта, который бывает при оркестровке. Мне казалось, что, когда жесткий диалог будет противостоять чему-то несколько абстрактному, он станет острее, более эффективным. Это не было экспериментированием, просто мне казалось, что это самый эффективный способ рассказать эту историю».

Когда спустя несколько лет студенты спросили Фолкнера, относится ли слово «монахиня» к Нэнси, Фолкнер сказал: «Да. Это трагическая жизнь проститутки, которую она вынуждена вести просто потому, что на это вынудило ее окружение, обстоятельства. Она была обречена на эту жизнь обстоятельствами, а не выбрала ее ради выгоды или удовольствия. И несмотря на это, она в меру своих жалких возможностей способна на акт — правильный он или нет, — являющийся полным религиозным самоотречением ради невинного ребенка. Это было парадоксально — использовать слово «монахиня» по отношению к ней, но мне казалось, что это добавляет что-то к ее трагедии».